Лейла Кусаева. Мозаика. Рассказ.

Родилась в 1985 году в Гудермесе. В 2008 году окончила факультет химии и технологии биологически активных соединений Московской государственной академии тонкой химической технологии им. М. Ломоносова. В настоящее время является специалистом по кадрам и охране труда ООО «Ямад». Пишет стихи и рассказы со школьных лет. В № 2 за этот год Лейла дебютировала в журнале «Вайнах» в разделе «Поэзия». В настоящем номере представляем ее дебютный рассказ.  Я простой горец. И, как и мои предки, я многого не жду от жизни и не требую.
Я верю, что человек должен стремиться к тем вещам, которые делают его жизнь гармоничной, осмысленной, направленной – религия, семья, друзья. Все остальное, что мешает этим трем, должно быть в тени. Нет, не забыто, не брошено, но подчинено этим трем столпам.
Эта простая истина пришла ко мне не в результате каких-то упорных и долгих раздумий – жизни моего отца и деда были для меня живым и убедительным примером.
Надо сказать, что род наш весьма уважаем в ауле. Мой дед был старейшиной, и люди неоднократно обращались к нему за помощью и советом, зная его принципиальность в вопросах чести и достоинства. Часто я присутствовал при его беседах с другими людьми, при их спорах, разбирательствах. Признаться, мне в ту пору это не доставляло особого удовольствия. Как и любому мальчишке, мне хотелось играть со сверстниками, лазить по деревьям, купаться в речке, собирать синяки и ссадины, которые вечером моя мать нежно обрабатывала каким-то терпким травяным настоем.
Однако мой дед хотел, чтоб я был рядом с ним, слышал, слушал, что говорят, как говорят и учился. Учился науке человеческих взаимоотношений.
И хотя я, позевывая, половину из услышанного пропускал мимо ушей, тем не менее, каждый раз поражался тому, как он умел успокоить, подбодрить и направить любого из этих людей.
Как-то раз я спросил у него:
– Отчего у всех этих людей столько проблем? – я не помнил, чтобы в нашей семье были какие-то особые конфликты.
Дед задумчиво посмотрел на меня:
– Скажи, Зелимхан, как ты относишься к своему другу Шамилю?
– Хорошо отношусь, – с удивлением протянул я, поставленный в тупик таким вопросом.
– А к Арслану, сыну Аки?
При упоминании этого имени я чуть не вскипел.
– Дада, к нему никто хорошо не относится.
– Я не спросил про всех. Я спросил про тебя.
– Он чрезвычайно надменен. Он думает, что может подкалывать и принижать других людей только из-за того, что их дом самый большой в ауле и на полях, куда ни глянь, бродят их коровы и овцы.
– Но почему тебя так раздражают его нападки? – спросил он улыбаясь.
– Потому что он не прав, – выпалил я, уже окончательно сбитый с толку.
Он несколько минут молчал, будто обдумывая и взвешивая то, что он хотел сказать. Затем промолвил:
– Запомни. Ты не хуже никого из людей, но и не лучше. Никогда не возносись ни перед кем, но и головы не склоняй. Знай, что Аллах создал нас равными и, кто бы что бы ни говорил, ни на миг не сомневайся в этом. В каждом человеке ты должен видеть себя. Только так ты сможешь любить людей, понимать их и избегать гордыни.
Я тогда подумал, что дед так и не ответил на мой вопрос. Лишь спустя годы я понял, что он подводил меня к ответу, как умелый кормчий, который, хорошо зная течение реки, уверенно правит лодку к берегу. Тем не менее с того дня я пытался уже не принимать близко к сердцу поведение Арслана и заметил, что мое отношение к нему постепенно стало меняться от явного раздражения до полного равнодушия.
Спустя год с небольшим внезапно умерла его мать. Эта картина, как Арслан, ссутулившись, стоял над ее могилой и дождевые капли стекали по его лицу и кистям рук, наверно, уже никогда не сотрется из моей памяти. Нет. Он не плакал, но дождь плакал вместо него. В тот день, видя его безмолвную фигуру, полную безысходного отчаяния, я впервые испытал к нему чувство жалости, смешанное с некоторой долей симпатии. Тем не менее, если бы мне в тот момент кто-нибудь сказал, что через несколько лет мы с Арсланом станем лучшими друзьями, я был бы крайне удивлен.
Это сближение произошло так незаметно, что я и сейчас не понимаю, что, кто и когда послужило поводом. Когда я пытаюсь это вспомнить, в голове начинают звучать наставления моего деда, а перед глазами встает Арслан, который после похорон матери, весь осунувшийся и бледный, избегал встреч с ребятами и, кинув короткий тоскливый взгляд в нашу сторону, молча разворачивался и уходил домой, из-за чего я порой испытывал странное чувство вины. Потом военные годы, гул самолетов, темный полусырой подвал, люди, сбившиеся в кучки, чьи-то причитания, молитвы. Среди всего этого безумия мы умудрялись как-то находить время для веселья. Ребята собирались в круг и играли кто в карты, кто в шашки, мы же с Арсланом пристрастились к чтению. Загадочные острова, несметные сокровища, опасные приключения и непобедимые, отважные герои будоражили воображение. Мы и себя чувствовали такими же храбрецами и нам действительно не было страшно. Мысли о смерти не пугали, не радовали. Казалось, это не про нас, не для нас, ведь герои не умирают просто так.
Постепенно мы стали с Арсланом неразлучны. В школе и после занятий нас все чаще стали видеть вместе. Вместе мы стали делить проблемы, радости, горести.
Никогда не забуду, как он спас от позора моего отца. Я возвращался от родственников, когда заметил возле моего дома группу людей, плотно обступившую какого-то человека, который взволнованно пытался им что-то объяснить. Протиснувшись кое-как в центр круга, я понял, что эти люди доверили моему отцу покупку коров, дав необходимое количество денег. Отец собирался в город по своим делам и согласился заодно присмотреть и купить необходимое количество скота для односельчан. В городе он однако был обманут. Ему дали отобрать коров, взяли деньги, договорившись пригнать их в условленное место на следующий день, но потом эти люди пропали без каких-либо объяснений вместе с деньгами, и он не смог выйти на их след. И теперь сельчане требовали вернуть свои деньги немедленно.
Я еще подумал тогда: «Эх, дада, дада, как жаль, что тебя уже нет с нами. Ты бы нашел, что им сказать, как убедить подождать. Ясно, что отец выплатит этот долг, но ему нужно время, на которое эти люди оказались так жадны».
Погруженный в мысли, я не сразу заметил Арслана, который, пробравшись к отцу, стал что-то оживленно говорить ему, пытаясь побороть гул толпы. После этого он отошел, а отец, подняв руку, громко произнес:
– Слушайте. Слушайте. Хорошая весть. Арслан принес хорошую весть. Слава Аллаху! Эти люди оказались честны. Они не смогли в тот день пригнать коров, они доставили их сюда!
Впоследствии выяснилось, что Арслан отдал своих коров. Мой отец догадался об этом, так как те торговцы, с кем он заключил сделку, не знали, из какого он села. Однако Арслан упорно утверждал, что это не его коровы, и даже оскорбился, когда я позднее попытался как-то компенсировать его ущерб деньгами.
Вот и сейчас он трудится бок о бок со мной, помогая строить дом. Подшучивает, подтрунивает надо мною, над моей сердечной болью – красавицей Зейнаб, дочерью Джамалдина.
– Для кого ж ты так трудишься, Зелимхан? Неужели для Азы, дочери Сайпудди? Я заметил, что она тебе нравится. Хочешь, украду для тебя?
Я молча улыбаюсь, пристраивая очередной кирпич к стенке.
– Хотя нет. На прошлом синкъерам1 ты разговаривал с Мадиной, сестрой Лом-Али. Лучше ее украду. Хочешь?
Слова Арслана постепенно перестали доходить до моего сознания. В мыслях моих снова и снова возникал образ и имя той, которая завладела моим сердцем.
«Зейнаб… Зейнаб… – произносил ее имя про себя снова и снова, и каждый раз мне казалось, что оно приобретает какой-то новый сияющий оттенок, переливается в моей голове, как драгоценный камень на солнце, и тихой светлой радостью наполняет душу. – Дочь Джамалдина, мы с тобой росли рядом, в соседних домах, и я часто видел тебя, идущую за водой, трудящуюся рядом с матерью, но никогда не смотрел на тебя, не смотрел, как сейчас. Что же ты сделала или сказала такого, что тоска по тебе днем и ночью иссушает меня, что улица стала милее дома родного и хочется бродить по ней из конца в конец в надежде увидеть твою воздушную поступь и тонкий горделивый стан? Да… На синкъераме я никогда не подходил к тебе. Мне было весело с Азой. Мне нравилось ее чувство юмора, как быстро и бойко она отвечала на мои шутки. Мне нравилось видеть, как удивленно взлетают пушистые ресницы Мадины в ответ на мои слова. Но в последний раз мне не хотелось веселья. Арслан потащил меня, угрюмого и молчаливого, в тот день немного развеяться. Я не хотел никого видеть, ни с кем общаться и выбрал себе место рядом с тобой. Погруженный в думы, я машинально наблюдал, как ты вышиваешь узоры на ткани, и мне понравились гибкие и точные движения твоих тонких и нежных пальцев. Потом я стал смотреть на твое лицо, такое спокойное, умиротворенное, ласковое, и чувствовал, будто сам наполняюсь этим спокойствием, будто от тебя текли ручейки солнечного света и тепла, которые я жадно глотал и не мог насытиться.
Я знаю, ты почувствовала мой взгляд. Я понял это по пунцовому румянцу, который внезапно окрасил твои щеки, по напряженному взгляду, по пальцам, которые впились в узорную вышивку, будто кто-то хотел ее отнять. Ты так и не посмотрела на меня. Ушла в тот же миг, попрощавшись с хозяевами, оставив позади себя дым и пепел пылающего сердца. После этого дня я не могу смотреть на других девушек, Зейнаб. Точнее, не хочу. Почему ты больше не приходишь на синкъерам? Ты избегаешь меня? Почему молчишь на признания, что шлю через других людей – родственников и знакомых? Неужели я так тебе противен?»
Вот так мысленно я разговаривал с ней, пока не почувствовал на своем плече руку Арслана.
– Зелимхан, ты что?
– А что случилось?
– Я тебя уже несколько раз окликнул и никакой реакции. Пойдем. Жена приготовила обед. Жижиг-галнаш ждут нашей оценки.
После обеда Арслан уехал в город по делам, обещал быть к вечеру. Я тем временем решил продолжить работу и стал отделять битые и бракованные кирпичи от целых. Часа через два, отряхнувшись от кирпичной крошки и пыли, я присел отдохнуть на наскоро сколоченную из старых потемневших досок скамейку. Что-то вертелось в голове. Какая-то мысль, связанная с кирпичами… нет!.. с камнями! Точно. Тот старик. Как он сказал? Это ж было совсем недавно, где-то полгода назад. Я поехал в город присмотреть участок земли. Надумал жить там, считал, что в городе больше возможностей для учебы и работы. Мы еще тогда с Арсланом чуть не поссорились из-за этого. Родные тоже были далеко не в восторге от моей затеи, но я упрямо стоял на своем. Помню, как меня в тот день подобрала попутка. Ох, и болтливый же водитель мне попался! Всю дорогу сыпал анекдотами, рассказывал всякие истории, которые якобы имели место в его жизни. Из его слов складывалось впечатление, что его жизнь состоит из всевозможных казусных ситуаций, из которых он всегда выходит легко и непринужденно. К концу поездки моя голова основательно распухла от непрерывно льющегося потока информации. Распрощавшись с ним, но не со своей головной болью, я на маршрутке добрался до своих родственников, решив, что примусь за поиски с утра.
Утром нужно было добраться до центра. Мне посоветовали найти одного человека, кажется, его звали Усман, который знал, где можно приобрести участок за приемлемую цену.
Кое-как протиснувшись в битком набитый автобус, я тронулся в путь. Облепленный со всех сторон пассажирами и обливающийся потом, я пытался найти глоток свежего воздуха в спертой атмосфере транспорта и как-то пробиться поближе к одному из открытых окон. В воздухе стоял плотный слащавый запах духов, людских тел и сигаретного дыма. Мне, привыкшему к чистому воздуху высокогорных селений, было дурно. Видно, заметив это, мальчуган лет 13-14 уступил мне свое место:
– Ваша, садись.
Место было рядом с окном. Я сел, торопливо вдыхая быстрые потоки воздуха. Тошнота отступила, и я стал с любопытством разглядывать других пассажиров. Я придумал себе нечто вроде забавной игры, пытаясь по одежде, манере держаться и лицу отгадать, чем человек живет и каким характером обладает.
На одной из остановок в салон автобуса зашел высокий статный старик с длинной окладистой бородой и занял место рядом со мной. К тому времени я уже устал от своей игры и просто наблюдал, как мимо меня проносятся здания, деревья, люди на улицах.
– Вот так и время бежит мимо нас, – произнес чей-то голос, будто вторя моим мыслям.
Я удивленно обернулся и встретил улыбающийся взгляд старика.
– Да, да, молодец. Еще недавно, чуть ли не вчера, я был в твоих годах и думал, что впереди целая жизнь.
Я не знал, что на это ответить, и, кивнув в знак понимания, хотел было снова повернуться к окну, но старик продолжил:
– Ты, видно, нездешний?
– Нет, ваша, нездешний.
– Откуда будешь?
– Из селения С…
– Так мы же почти соседи! Кулиевых знаешь? А Басхановых?
– Басхановых знаю. Через два двора от нас живут. Не родственники ваши случайно, ваша?
– Нет. С Басхановым Зауром вместе в армии служили, с тех пор и дружим, – старик радостно улыбнулся, видно вспомнив что-то приятное.
– Ну, а в город давно переехал?
– Еще не переехал. Собираюсь вот присмотреть участок для дома. А ты, ваша, давно здесь живешь?
– Да уж года три как будет, а все никак не привыкну. Конечно, город и село – это как небо и земля. Все чуждо здесь для меня и люди… старик внезапно оборвал фразу, как будто посчитал, что говорит лишнее.
Не дождавшись продолжения, я с любопытством спросил:
– А что люди, ваша?
– Люди как люди. Поживешь – увидишь, – кратко обрезал он, давая понять, что не хочет продолжать эту тему.
В этот момент в салон автобуса зашла молодая пара – парень с девушкой. Заняв места напротив нас, они стали что-то бурно обсуждать. Мне было неприятно, что они сидят так близко, хотя, возможно, они были родственниками. «Брат с сестрой, наверно», – подумал я, бросив мельком взгляд на девушку, и отметив про себя миловидное выражение лица и стройную фигуру.
«Однако, если б это была моя родственница, я б не позволил ей выходить на улицу в таком виде. Короткая юбка, броский макияж….н-дааа…ну и брат!…или кто он там ей?» Девушка между тем вела себя довольно раскованно, изредка похохатывая на реплики спутника так громко, что некоторые пассажиры испуганно или недоуменно оборачивались в их сторону, что ее по-видимому абсолютно не смущало.
– Астафирлаг1! Астафирлаг1! Что за мать их воспитывала? – еле слышно проговорил мой сосед и меня покоробило, что эти люди действительно вели себя так, будто не заметили рядом убеленного сединами человека.
Хотя старик проговорил эти слова тихо, через минуту стало очевидно, что их расслышали почти все. Скорчив недовольную и надменную рожицу, девушка и парень сошли на следующей остановке, даже не подозревая, какой шквал негодования несся им вслед. Первую реплику пустил шофер, мужчина по виду лет за сорок:
– Какие невоспитанные молодые люди! Никакого г1иллакха2, никакого оьздангалла3! Когда таких подвозишь, только и думаешь, когда же их остановка?
И тут все загалдели, запричитали, перебивая друг друга, браня нынешнюю молодежь, невоспитанную, дерзкую, грубую, поствоенное неблагодарное племя, не чтящее родителей и адаты4.
Старик повернулся ко мне:
– Ты спрашивал – а что за люди? Вот эта пара – наглядный пример. Здесь такие часто встречаются. Или вон видишь? Мать дочку молодую рядом посадила, а рядом пожилая женщина едет? – старик кивнул в сторону первых рядов автобуса. – Что дочке не скажет место уступить? Вот посмотришь на таких родителей и думаешь – откуда ж молодым г1иллакх знать, если их родители им живой пример не показывают? Бывает, иду я по улице, а передо мной молодые. И что ты думаешь? Даже не подумают дорогу уступить. Вот буквально вчера я одной такой группе не удержался и сделал замечание. Сказал: «Неужели вас родители не учили взрослым дорогу уступать и другим людям путь не загораживать?» В ответ мне один из этих бесстыдников говорит: «Ваша, мы же не виноваты. Мы же в военное время выросли». Да причем здесь война?! В нашем прошлом войн что ли не было? Ваши предки и войны перенесли и высылку и все равно помнили – кто они и откуда, соблюдали традиции, обычаи и никогда не пытались спрятаться за словом «война». Я помню, как там, в Казахстане, мать делила между нами, детьми, один небольшой кусочек хлеба, который ей давали как плату за уборку хлева местной зажиточной семьи. Конечно, этого не хватало, чтобы утолить наш голод. Мы просили еды у нее и не понимали, в каком она была отчаянии. Не понимали, что она отдавала нам весь хлеб, ничего не оставляя себе. В один прекрасный день она просто не встала с постели. Врач сказал, что она умерла от голода. В то время голод покосил много людей. Вымирали целыми семьями. Порядочность не могла показать другие пути, чтобы выжить, кроме работы, но на работу чеченцев решались брать лишь немногие из коренного населения. Конечно, были и те, кто шел на воровство, чтобы выжить, однако в нашей семье внушалось, что этот способ неприемлем для чеченца. Нам повезло, что спустя неделю нас разыскал дядя – брат отца – и взял на свое попечение. Когда он узнал, что наших родителей уже нет в живых, он не сдержался и заплакал. Это был единственный раз в жизни, когда я видел своего дядю плачущим. Кто имеющий хоть каплю уважения к себе, к своим корням, так легко отречется от прошлого своих предков, от их страданий и надежд, от их слез?
Старик сурово посмотрел на меня, и я почувствовал себя так неловко, будто один был в ответе за этих молодых людей, которых он осуждал. – Ээ…да что это? Это только мелочь из всего, что меня огорчает сегодня. Да. Форму г1иллакх мы сохранили, а вот содержание, содержание…м-да…А вот попробуй скажи им кому-нибудь, сделай замечание, не посмотрят на возраст, не уважат….война…вот как…
Постепенно шум в автобусе стал идти на убыль, как внезапно раздался звонкий женский голос, уверенно и скороговоркой:
– Да это ж не городские! Это из сел понаехали! Это они не умеют себя вести!
На секунду в воздухе повисла звенящая тишина, будто каждый осмысливал про себя – принять ли это оскорбление в свой адрес?
– Да кто бы говорил? Знаем мы вас – городских! – раздался визгливый голос оппонента. В автобусе началась нешуточная женская свара. С обеих сторон в ход пошли мыслимые и немыслимые аргументы «про» и «контра» сельских и городских жителей.
Признаться, ни до, ни после я не слышал столько «лестных» эпитетов в отношении сельчан. Оказывается, нас воспринимают, как какой-то неграмотный сброд, только-только спустившийся с гор, не имеющий понятия о культуре, этикете и многих других вещах. Конечно, я был задет до глубины души, но не мог вмешиваться в спор двух этих женщин, уподобляясь им. Неизвестно, сколько бы это продолжалось по времени, если бы не строгий окрик старика:
– Эй, вы, женщины! А ну, успокоились! Как не стыдно? Как не стыдно вам! При чем тут сельчане и горожане? Все мы родом из селений. Разве не так? И горожане так же, как и сельчане, имеют корни в родовых селениях. О чем вы спорите? Неважно, где жил или живет человек. Корни его – вот что важно! От благородного рода – благородное потомство. Оно умеет себя вести правильно и там, и там. Да. Да. Конечно, в городе, может, люди и грамотнее и более… как вы сказали?..культурнее, но это как шлифовка. Вот если возьмете вы алмаз и отшлифуете, то он станет блестеть еще сильнее, но если бы не шлифовали, все равно его ценность и сущность не меняется. А возьмите простой камень и отшлифуйте. Конечно, он станет пригожее на вид, но его сущность и ценность тоже от этого не поменяются.
Тем временем водитель объявил мою остановку и, распрощавшись со стариком, я вышел.
Я шел по улице, а в голове, как пчелиный рой, гудели и копошились мысли: «Это они все… ваши городские не лучше… мусор из окон… современные какие…ты мне своей культурой не тыкай… да мой дед – известный мулла… камни… если отшлифовать, то…»
– Хлеб! Свежий хлеб! Только с печи! – вдруг резко раздалось в моем ухе. Вздрогнув от неожиданности, я оглянулся на торговца рядом со мной. Оказывается, я попал на рынок и ловко лавировал между рядами, но, погруженный глубоко в свои мысли, даже не заметил этого. Я повернул обратно к остановке, памятуя о том, что офис Усмана должен был находиться рядом с рынком, не доходя до него.
Честно говоря, мой настрой обосноваться в городе был несколько поколеблен этими автобусными разговорами. В конце концов сама мысль, что тебя могут воспринимать как человека второго сорта твои же земляки, браться по духу и вере, была очень неприятна. Однако я успокоил себя теми словами, которые сказал старик напоследок, и в мыслях уже рисовал план дома, подсчитывал сроки его возведения.
«Так. Несколько комнат для отца с матерью… сад, огород… хорошо бы 9 соток… если сейчас начать, до следующей осени должен управиться… а что она так улыбается насмешливо?»
Я остановился как вкопанный, осознав, что мои мысли приняли новое направление из-за молодой девушки, которая, проходя мимо, окинула меня взглядом с головы до ног и насмешливо ухмыльнулась.
Я оглядел себя, не понимая, что в моем виде или одежде ей могло показаться смешным. На мне была светлая рубашка, спортивные брюки, кожаные туфли на ногах. Я надел то, что посчитал удобным и не находил, что моя одежда делает меня смешным или забавным. Во всяком случае по моим меркам она была более оьзда5, чем те джинсы в облипку, которые я видел на некоторых парнях, гордо расхаживающих в них по городу. Да. Такие джинсы были более смешны, и то я не смеялся. Другие очевидно считали, что имеют на это право. Не знаю почему, но меня страшно задела тогда улыбка этой девушки. Даже не столько из-за себя, сколько за всех людей, которые, может, пусть не ахти как красиво и со вкусом одеваются, но зато являются людьми, может, именно с большой буквы, со всеми обязанностями и ответственностью, налагаемыми словом Человек.
«Вот как! Значит, неважно, кто я, откуда, какими качествами обладаю. Если одет не по моде, уже повод позубоскалить? А ведь таких много – зазвучал в голове снова голос старика. Да, ваша. Теперь я понимаю, почему ты не можешь привыкнуть. Это ж подстраиваться, перерождаться, доказывать что-то кому-то. И сколько доказывать? И зачем?»
Я вспомнил про свое селение, про людей, которых знал с детства и которые знали меня и принимали таким, какой я есть. «Кто меня в этот город тащит? Зачем я здесь? Школа для детей есть? Есть. Работа при желании везде найдется. Родные, соседи, друзья… Нет. Неуютно мне в городе».
С этой мыслью я дошел до офиса Усмана. На стеклянной двери было написано «Открыто». Чуть выше расписание приема посетителей. Я отступил чуть назад и прочел «Агентство недвижимости «Парус». За широким окном офиса был виден угол большого стола и двое мужчин, рассматривающих какие-то бумаги. Один по описанию был похож на Усмана. Я постоял возле ступенек минуту, принимая окончательное решение, хотя уже в глубине души знал, что я сделаю. Через полчаса я был на пути домой, сокрушаясь, что зря расстроил своим упрямством родных и друзей. Вот так я и остался здесь. Через месяц начал постройку вот этого дома. Место здесь хорошее. Рядом речка, лес. Главное, конечно, рядом люди, которых я люблю, ценю, уважаю.
Я представляю, каким станет этот дом через полгода, как я посажу в саду молодые саженцы, как приведу в этот дом Зейнаб, как мы будем встречать гостей и навещать родственников, как будем растить общих детей. Как они, неугомонные и жизнерадостные, будут бегать во дворе и в саду, собирать синяки и ссадины, дружить и враждовать с другими детьми, как я в далеком детстве. Мне приятны эти воспоминания, мысли, мечты. Они, как кусочки пестрой мозаики, которые я складываю в картинку моей жизни. Я не знаю, что выйдет в конце, но верю, что будет хорошо, красиво. И эта вера рождает улыбку на моем лице и счастье в сердце.

1 Синкъерам (чеч.) – вечеринка (букв.: веселье души).
2 Г1иллакх (чеч.) – традиционная этика.
3 Оьздангалла (чеч.) – традиционная культура.
4 Адат (чеч.) – обычное право чеченцев.
5 Оьзда (чеч.) – культурный, культурно.

Вайнах, №7, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх