Лариса Бадаева. Жарадат. Отрывок из повести.

1

В конце сентября разразилась очередная чеченская война, помпезно названная контртеррористической операцией. Но сколько ни называй красный перец сахаром, попробуешь – обожжешься, поэтому горожанам не надо было объяснять, что за этим следует – слишком свежи были в памяти последствия первой операции. Они знали, что им следует делать.
И потекли многотысячные людские потоки в сторону Ингушетии в поисках безопасного пристанища. Люди бросали все нажитое – дома, имущество – с единственной целью – спасти жизни.
С этой же целью готовились в долгую дорогу Хамсат и ее дочери.
– Ну, теперь увидишь своих офицеров – сказала с презрительной насмешкой Жансари сестре. – Правда эполетов с балами не обещаю, но все остальное будет с лихвой.
Жарадат ничего не ответила и только яростнее стала набивать вещами дорожные сумки. Они превращались в особую категорию людей – беженцев. Мать отправилась договариваться с соседом насчет машины. Всех лихорадило.
На следующий день начался их путь из Грозного.
Бесконечно длинная цепь людей, желающих скорее покинуть родные места, встретила их гомоном детей, плачем женщин и стоном стариков. Без малейшего продвижения буксовали на одном месте машины. В этой веренице предстояло пробить, бог знает, сколько времени, дожидаясь своей очереди на пропускном пункте.
Стоял невыносимый зной. Солнце нещадно палило, и его огненные лучи не ведали жалости. Дышать было нечем. Скучая, Жарадат стала разглядывать окружающих. Вон какой-то женщине стало плохо с сердцем. Ее тут же подхватили и отнесли в тенистое место. У какого-то мальчика началось кровотечение из носа от перегрева. И такое стало уже происходить со многими.
Через час и Жарадат, и Жансари с матерью начали терять терпение. Они даже подумывали, не повернуть ли обратно. Однако бороздящие с диким ревом самолеты отбивали охоту возвращаться. Дороги домой уже не было. Ее не осталось.
Но нужно было что-то делать, иначе под этими палящими лучами, дыша расплавленным асфальтом и выхлопными газами, они не добрались бы и до Ингушетии. Жарадат ерзала на своем месте, злясь на себя и собственное бессилие. «Должен ведь быть какой-то выход из этой совершенно дикой ситуации? Что же придумать?» – ломала она голову. Она бросила взгляд на мать – та лежала, запрокинув голову, закрыв глаза и страдальчески морщась. Осененная идеей, Жарадат выскочила из машины, бросив сестре «Я сейчас!», и побежала вперед, расталкивая людей.
На ходу она стала поправлять свои волосы, стянув их резинкой в пышный длинный хвост. Волосы золотыми волнами заструились по спине. На нее стали заглядываться, но она не обращала ни на кого внимания. У нее была конкретная цель. Вот, наконец, она добралась до самой границы, где вовсю шел тщательный, если не дотошный, досмотр машин, вещей и документов всех тех, кто жаждал попасть в безопасную Ингушетию. Жарадат, встав поодаль, стала внимательно изучать ситуацию. Она разглядывала лица ингушских милиционеров и следила за их действиями. «К кому же подойти? – думала Жарадат. – К этому?» – она посмотрела на белесого милиционера с маленькими глазками и тонким, длинным носом. Тот важно и с пристрастием проверял багаж одной из машин, заставляя женщин открывать сумки, чемоданы, развязывать узлы. «Нет, у него вид недобрый. Может, этот?»
Она посмотрела на молоденького милиционера, сержанта, жалостливо глядевшего на измученных людей. «Нет, не этот. Он слишком юный. От него ничего не зависит». Другие кандидатуры ее также не устраивали. Она уже почти отчаялась, как из толпы вышел высокий чернявый милиционер с капитанскими погонами. У него было такое обаятельное, располагающее к себе лицо, что у Жарадат не возникло ни тени сомнения. «Он! Он поможет. Обязательно!»
Она вышла из своего укромного места, подбежала к нему и запыхавшимся голосом, готовая вот-вот расплакаться, обрушила на него поток отчаянных слов:
– Помогите, помогите! Ради всего святого, ради Аллаха! Вы же мусульмане, вы же наши братья, помогите… Там… – она рукой показала вдаль колонны. – Там мама, ей плохо. Очень плохо!
Милиционер с удивлением и участью посмотрел на девушку, почти девочку с роскошными волосами, точно золотом покрывавшими ее узкую спину. В ее больших светлых глазах застыл страх за мать, полные красные губы трогательно дрожали. Во всем облике было столько мольбы, что даже самое каменное сердце дрогнуло бы, самое ледяное растаяло бы, а сердце этого милиционера не было ни каменным, ни ледяным – оно отзывалось на человеческую боль.
– Хорошо, хорошо, девочка, мы обязательно что-нибудь придумаем.
– А вдруг она умрет?
Эти слова были полны такого ужасного смысла и так потрясли и саму Жарадат, что она неожиданно по-настоящему расплакалась, словно поверив в свою же выдумку.
Глядя на плачущую девочку, не выдержал и молоденький милиционер.
– Надо помочь людям. Нельзя этого допустить – совсем не по уставу обратился он к черноволосому капитану. Тот согласился.
– Где вы находитесь? – обратился капитан к Жарадат.
– Там… – махнула она крошечной ручкой. – В самом конце.
– Иди, разберись, посмотри, что и как там, – бросил он молоденькому сержанту.
– Спасибо, большое спасибо, – стала осыпать его благодарностями Жарадат. – Бог не забудет вашу доброту!
К ней тут же вернулось хорошее настроение, и она вместе с сержантом заспешила к своим.
– Только бы мама не подкачала, а то некрасиво получится, – думала Жарадат. На ее счастье, мать находилась все в той же полудреме. Жарадат сквозь окно машины увидела, как Жансари провела рукой по лбу матери.
Все получалось так натурально, что Жарадат даже несколько испугалась: уж не накликала ли она беду? Однако безмятежное лицо сестры ее успокоило. А та, завидя их, вышла из машины и вопросительно уставилась на милиционера.
Пришлось Жарадат объяснить:
– Этот милиционер хочет нам помочь. Я им рассказала про болезнь мамы и вот он здесь. чтобы нас провести через границу.
– Да, да, – подтвердил тот слова Жарадат. – Я помогу. А у вас есть, где остановиться, когда приедете в Ингушетию?
– Вроде бы, да, – Жансари постепенно начинала понимать происходящее. – У меня там университетская подруга живет. Она обязательно примет.
Милиционер кивнул в знак одобрения.
– Отлично. Но если с жильем вдруг не получится – мало ли что – вы приходите ко мне домой. У нас дом большой и родители хорошие, добрые – примут. Вот адрес.
Он протянул бумажку.
– Меня зовут Мурад. – застенчиво представился он, обращаясь к Жарадат. Но вместо нее ответила Жансари:
– Мы запомним. Спасибо тебе, ты очень славный.
Ей определенно понравился этот отзывчивый на чужую беде парнишка: – Обязательно придем если что.
Сержант сел к ним в машину на переднее сиденье и, когда машина тронулась с места, высунувшись из окна, стал требовать, показывая руками, чтобы освободили дорогу для проезда. Так они добрались до самого КПП. После формального досмотра они благополучно пересекли границу.

Ингушетия встретила их размеренным, чуть ли не сонным ритмом жизни. Никто никуда не торопился, не суетился, а главное, из-за чего она была столь вожделенной для беженцев – никто ничего не боялся. Над Ингушетией сияло мирное небо. Назрань было не узнать – город отстроился, похорошел. Кругом возвышались новые дома, били фонтаны, зеленели парки. Как когда-то в Грозном…
Вскоре они добрались до дома подруги Жансари. Это был даже не дом, а целый комплекс домов из красного кирпича, скрытый от посторонних глаз высоким забором с массивными железными воротами. Девушки осторожно постучали. Через некоторое время вышел мужчина и в немом вопросе уставился на прибывших.
– Миновси здесь живет? – очень вежливо осведомилась Жансари. – Я ее подруга из Грозного. Мы вместе учились в университете.
Он долго соображал, переваривая сказанное, и, наконец, произнес:
– Миновси жила, но теперь она замужем, давно уехала из республики. Еще что-нибудь?
– Нет, баркалла, ничего.
Мужчина исчез за воротами дома.
– Что же делать? – Жансари растерялась от такой неудачи. В машине напряженно ожидали мать и водитель.
– Не переживай! – бодро ответила ей Жарадат. – Что-нибудь придумаем. Кстати, у нас и адресок есть того милиционера, Мурада, кажется. Моя милиция меня бережет. В конце концов, нагрянем к нему! – Жарадат засмеялась.
– Как у тебя все легко, – покачала головой Жансари, немного, впрочем, приободрившись. – И как тебе все удается?
– Меня моя звезда охраняет, – хитро прищурилась Жарадат.
– Какая еще звезда? Фантазерка ты!
– Обыкновенная. Ночью покажу. Лучше скажи, больше никого не знаешь, к кому можно пойти?
– Есть еще адрес. Только не знаю…
– Поехали.
Не дав сестре докончить, Жарадат устремилась к машине. Жансари не переставала ей удивляться.
Однако и с этим адресом случился прокол – там уже поселились беженцы, и места свободного не было.
Устав от поисков, голодные, они остановились около базарчика – нового торгового центра «Мархаба», чтобы купить еды и перекусить. Вокруг сновали толпы людей – местные и вновь прибывшие из Чечни. Сидя на лавочке перед автовокзалом Жарадат с аппетитом уплетала булочки, запивая их соком. В этот момент ее мало заботило отсутствие жилья. Какой-то мальчик лет трех вертелся вокруг нее, играя с большим надувным мячом. Пару раз Жарадат сама кинула ему обратно мячик. Но вот неожиданно мячик закатился под стоявшую неподалеку легковую машину. Малыш побежал вытаскивать его из-под колес автомобиля. И вдруг автомобиль взвизгнул – водитель, сидевший за рулем, нажал на газ, совершенно не видя, что происходит вокруг его машины. Один миг – и мальчик будет раздавлен… В два прыжка, с ловкостью дикой кошки, Жарадат оказалась около ребенка и схватила его уже из-под задвигавшихся колес. К ним запоздало бежали люди, напуганные увиденным. Весь бледный, водитель вышел из машины, он был растерян и не знал, как себя вести.
– Я его совершенно не видел. Он же такой маленький, – бормотал он.
– Ма-лень-кий, – протянула язвительно какая-то женщина, – Мозги у тебя маленькие. И как только таким права дают – жизни им доверяют? Благодари эту девочку, а не то…
Она не договорила, но тот и так понимал, что означает это «не то».
Наконец, прибежала и мать ребенка. В руках у нее были стаканчик мороженого и пакет с кукурузными палочками.
– Вот, – указали ей на Жарадат, – она только что спасла твоего сына.
Женщина была молодой, с тонким, нежным лицом. Она глядела то на сына, который пытался заполучить лакомство из ее рук, то на Жарадат, и от потрясения не в силах была вымолвить ни слова.
– Ладно, – махнула рукой Жарадат, собираясь уйти. – Все в порядке. Впредь не оставляйте сына без присмотра.
– Да я только на минутку, билет купить и это мороженое, – сказала женщина и, видя, что Жарадат уходит, быстро остановила ее:
– Постой, девочка, вы беженцы?
– Да.
– А есть где остановиться?
– В общем-то, пока нет, – помедлив, честно призналась Жарадат.
– У меня есть комната. Под навесом. Мне она совсем не нужна. Пойдем, где твоя семья? – женщина говорила быстро, точно боялась, что Жарадат уйдет, не дослушав ее.
Но Жарадат обрадованно заморгала золотистыми ресницами:
– Здорово! – только и сказала она.
Вопрос с жильем был решен.

2

Люба, так звали женщину, привезла их к себе домой в село Ачалуки. Кроме мальчика, у нее были еще две дочери десяти и девяти лет. Как выяснилось позже, муж у нее погиб в автомобильной катастрофе год назад – ехал в гололед и не справился с управлением.
На шум остановившейся машины вышли две симпатичные девочки и сразу же без лишних вопросов стали помогать женщинам вносить вещи в ту самую комнату под навесом. Сама Люба с детьми жила в отдельном кирпичном доме.
Комната была вполне приличной, правда, виднелись подтеки на потолке – видимо, крыша протекала – зато она была с печкой и кое-какой мебелью.
Быстро разложив нехитрые пожитки, расстелив постель, Хамсат с дочерьми почувствовали приятное расслабление и долгожданный покой. Тихо беседовали.
– Мир не без добрых людей – правду говорят. Посторонний человек – а надо же привезла нас к себе, приютила.
– Мы бы ведь тоже так поступили. Ведь правда?
– Конечно…
– Не помешала? – неожиданно вошедшая хозяйка прервала разговор. В руке у ней был поднос с едой и чаем.
– Вот, поешьте, с дороги ведь. Все что есть пока.
Девушки приняли поднос и расставили на столе жареную картошку, салат, сметану и чай. За обедом все разговорились, заново перезнакомились, каждый стал рассказывать о своей жизни.
Люба поведала историю гибели мужа, вновь переживая горечь утраты…
– Не знаю, как бы я жила дальше, если бы и сын вот так, как отец… – она осеклась на полуслове, но потом справилась с собой и продолжила:
– Ваша дочка – она как ангел, спустившийся на землю, чтобы спасти Османа. Никогда этого не забуду. Живите здесь, сколько хотите – это теперь ваш дом.
И они стали жить, потихоньку привыкая к традициям и укладу местных жителей.

Село Ачалуки расположено на территории сплошь холмистой, и оттого дома кажутся хаотично разбросанными по всем этим самым холмам. Но это только на первый взгляд. Затем уже начинаешь различать улицы и переулки, и, следовательно, понимаешь, что никакого хаоса нет и в помине – просто в силу особенностей ландшафта люди приспосабливают к ним свои условия проживания. Приспособились они и к всевозможным спускам и подъемам, соответственно, и дома строят здесь с учетом всего этого, а потому жилища издалека кажутся вросшими в холмы. Однако, в основном, дома тянутся вдоль широкой, заново отстроенной магистральной трассы Назрань – Малгобек.
Если идти по этой самой трассе вверх в сторону Малгобека, то перед тобой откроется вся социально-хозяйственная и культурная жизнь сельчан. Впереди расположились частные магазинчики с аляповатыми вывесками и броскими названиями «Роза», «Залина», «Марьям», далее находятся школа, библиотека, сельсовет. Здания эти далеко не новые, но зато ухоженные, чистые, в прекрасном состоянии. Около сельсовета всегда много машин и солидные дядьки со значением в лицах вечно снуют здесь взад и вперед.
Прямо за сельсоветом открыта новая красивая мечеть с высоким стройным минаретом, с которого в определенные часы раздается протяжный и благозвучный голос муллы. А вот и старый магазин времен совдепа, с такой до боли знакомой вывеской, вызывающей ностальгические нотки – «Продтовары». Товаров сейчас там нет уже давно, зато появилась новая особенность, характерная для сегодняшнего времени – именно здесь организована миграционная служба для беженцев, решивших пережить время войны в этом селе.
Очень скоро здесь наладили систему выдачи бесплатного хлеба и продуктов для переселенцев из Чечни. Отныне и надолго на территории вокруг магазина стали царить шум и гвалт ставших на учет людей. Были зарегистрированы как вынужденные переселенцы и Хамсат с дочерьми. Получать хлеб и другую гуманитарную помощь стало обязанностью Жарадат, которую она выполняла легко, непринужденно и добросовестно. И не было случая, чтобы она позволила кому-то опередить себя и тем самым остаться без продуктов. И дело было вовсе не в продуктах – просто Жарадат, с ее честолюбивым характером, не было свойственно терпеть от кого-либо поражение, но при этом она без сожаления отдала бы последнее тому, кто нуждался больше нее самой.
Каждый день без напоминаний Жарадат отправлялась за своей нормой гуманитарного хлеба. Отправилась она и на этот раз.
Вообще, что может быть унизительнее для здоровых, работоспособных людей, чем стояние в очереди за бесплатной едой? Это не что иное как оскорбление личности, которую, по воле сильных мира сего, преследующих корыстные цели, поставили в положение бессловесной скотины. Потому-то Жансари никогда не появлялась во время подобных раздач на территории миграционной службы. Она считала это последней гранью вынужденного падения человека и не могла себя пересилить. Зато Жарадат нисколько не мучила себя подобными нравственными тонкостями и, с абсолютно невозмутимым лицом, получала все, что там давали. Она никогда не предавалась размышлениям по поводу того незавидного положения, в котором они находились, спокойно стояла в очереди за хлебом, болтая о пустяках с ровесницами, коротая тем самым долгие и томительные минуты ожидания.
Хлеб, который привезли на этот раз для них, был испечен крайне недобросовестно. Это видели все, но почему-то скромно молчали.
Получив низкий, непропеченный и оттого тяжелый хлеб, Жарадат покачала головой:
– Могли бы и постараться. Ведь не для скотины же пекут.
Раздатчица следом не преминула бросить колкое:
– Скажи спасибо, что бесплатно дают.
Ее тут же поддержала та определенная категория женщин, что вечно заискивает перед миграционным начальством:
– Вот именно. Даром берут, еще и нос воротят.
Жарадат круто обернулась, и ее светлые глаза гневно остановились на произнесшей эти слова женщине:
– Почему это даром? Может, ты и берешь даром, но остальные за это платят своими домами, имуществом и даже жизнями. Понятно?
Женщина лишь растерянно заморгала глазами. Но ее поддержала другая, видимо, знакомая, из чувства солидарности:
– Так ведь могли бы и это не давать.
– Могли бы и не бомбить, – отрезала Жарадат и, положив хлеб в сумку, громко потребовала:
– А ну дайте пройти, чего обступили? В очереди стоять не можете?
– Ишь какая, все ей мало! – опять раздались голоса, но теперь они звучали с уважением.
В словах Жарадат была суровая правда, и люди не могли не почувствовать этого.

3

Проходили дни, затем недели. Казалось, военная операция вот-вот закончится, и они уедут домой. Но время уже шло к зиме, а конец почему-то не наступал. Однажды, после сильного дождя, Жарадат и Жансари пришлось забраться на обветшалую крышу. Жансари стала обмазывать цементным раствором щели вокруг печной трубы, а Жарадат укладывала плотно друг к другу куски рубероида. Работа у последней явно не клеилась, и она стала утрачивать к ней интерес. Девушка отвлеклась тем, что стала смотреть по сторонам, любуясь местным, сплошь холмистым ландшафтом. Дома в селе были расположены далеко друг от друга и во дворе каждого имелись огороды. Но зато почти не было ни садов, ни деревьев, как в Чечне. Здесь трудно с водой. Вот к дому подъехала роскошная иномарка и из нее вышел хорошо одетый молодой человек.
«Неужели к нам?» – подумала Жарадат, заприметив парня.
И словно отвечая на ее опрос, он вошел во двор.
Жарадат овладело любопытство. Появление молодого человека стало ее занимать больше, чем вонючий, липкий рубероид.
– Эй! – крикнула она сверху. – Ты к кому?
У нее были все основания так кричать: хозяйка отсутствовала, а следить за домом было поручено ей, Жарадат.
Вздрогнув от неожиданности, парень стал оглядываться по сторонам, не понимая, откуда доносится голос.
– Да посмотри вверх, не стесняйся! – вновь раздался тот же голос, уже насмешливо.
Он поднял глаза и увидел девчонку, которая нахально, как ему показалось, глядела на него сверху вниз и при этом зубоскалила.
– Если ты к Любе, то ее нет!
Парень поморщился: тоже орать, уподобившись этой хулиганке?
Но, постояв минутку, он все же крикнул:
– А ты кто такая?
– Я? – Жарадат так и подмывало сказать что-нибудь задиристое, но она благоразумно ограничилась безобидной фразой:
– Я здесь живу.
– Понятно.
– Что тебе понятно?
Но парень, не удостоив ее ответом, повернулся спиной, чтобы уйти и дождаться прихода хозяйки на улице, не понимая, что тем самым нанес чувствительный удар по самолюбию Жарадат.
– Ну, погоди! – сказала она достаточно тихо, чтобы не услышал этот задавака, но и достаточно громко, чтобы сестра, возившаяся на другом конце, спросила подозрительно:
– Ты что задумала?
– Увидишь. Сейчас произойдет неслыханный акт милосердия и помощи!
Жарадат пододвинулась к самому краю крыши так, что торчала одна ее голова и просительным голосом, вложив в него всю нежность, на которую была способна, позвала:
– Парень, парень, ты бы не мог помочь? Ничего не получается. Все руки исцарапала, а толку никакого. Без настоящей мужской силы ну никак не обойтись. Да к тому же я ужасно боюсь высоты… Пожалуйста, очень тебя прошу!
Молодой человек хотел было резко отказаться, но голос был теперь таким ангельским, таким мелодичным, словно исходил из самого рая. Он готов был поклясться, что отродясь не слышал ничего даже отдаленно похожего. Он обернулся и тут же встретился глазами с Жарадат, которая смотрела ласково и вместе с тем по-детски беспомощно. В эту самую секунду ее курчавые косы, выскользнув из-за спины и, сделав виток в воздухе, повисли длинными золотыми жгутами.
У парня перехватило дыхание. «Какая красавица!»
Дав ему немного наглядеться на себя, Жарадат тем же сладким голосом повторила свою просьбу. Очнувшись, парень ответил:
– Охотно, а что делать?
– Полезай наверх, тогда узнаешь!
И парень, позабыв о своей дорогой одежде, о цели своего приезда и видя только девушку с золотыми косами, ловко поднялся на крышу…
Когда возвратилась Люба, они уже почти управились. Хозяйка оторопело уставилась на молодого человека, который, закатив рукава рубашки, лихо стучал молотком на самом верху старенькой крыши. Рядом командовала Жарадат. Это зрелище настолько ее позабавило, что она громко расхохоталась, ударяя себя по бокам.
– Умалтгири, ты ли это?! – наконец сквозь слезы смогла произнести она.
– Когда ты в последний раз держал молоток, не припомнишь?
Затем обратилась к Жарадат:
– Ты что с моим братом сделала, чертовка?! Случаем, не околдовала?
Жарадат только фыркнула и стала первой спускаться. Работа была завершена.
С тех пор Умалтгири стал часто появляться в доме своей двоюродной сестры. Однако специально с Жарадат он не заговаривал, а лишь обменивался парой другой дежурных фраз, если приходилось с ней сталкиваться. В свою очередь и Жарадат не стремилась навязывать ему свое общество, вела себя, как всегда, естественно и непринужденно. Но однажды он все же решился.

Как-то в один из ноябрьских дней, когда во дворе было на удивление тепло и светило прощальными лучами лета солнышко, Жарадат затеяла шумную игру с дочерьми Любы – Марифой и Ханифой. Смысл игры заключался в том, что каждой по очереди завязывали глаза, и тогда Жарадат должна была с предельной меткостью бросать остальным мяч на слух. Девчонки в восторге визжали, когда им удавалось обыграть Жарадат.
– А ну давай, кидай! Кидай сюда! – кричали они ей, хлопая в ладоши, и при этом зорко наблюдали за тем, чтобы та не жульничала – не подглядывала сквозь ткань повязки. При желании Жарадат это запросто проделала бы, да так, что те не смогли бы ни к чему придраться, но нужды в этом не было никакой – отличный слух Жарадат без труда справлялся с задачей, да к тому же так было гораздо веселей. Она кинула им мяч и приготовилась было поймать его обратно, но девчонки почему-то медлили.
– Марифа, ну же! – нетерпеливо крикнула Жарадат. – Уснула что ли?
Однако по-прежнему было тихо.
– Ну, кому говорят! Мне уже надоело!
Девчонки хихикнули.
Рассердившись, Жарадат сорвала повязку с глаз и увидела стоявшего прямо перед ней Умалтгири с мячом в руках. Он смотрел на нее и улыбался. Жарадат стало неловко. Она смущенно пригладила волосы, рассыпавшиеся во время игры непокорными колечками у висков и вокруг шеи, но не отвела взгляд.
– Со мной не хочешь поиграть? – спросил Умалтгири, по-прежнему улыбаясь. Жарадат оправилась от смущения.
– Ну что ж, давай, сыграем, посмешим народ, – иронично ответила она. Теперь смутился он.
Девочки стояли рядом и с интересом наблюдали за этим диалогом. В их возрасте подобные разговоры взрослых всегда волнительны и полны таинственности и запретного соблазна – в возрасте, когда маленькая зеленая почка только-только начинает превращаться в бутон.
Умалтгири бросил им мяч:
– Идите, поиграйте.
Догадавшись, что они мешают, девочки без лишних слов ушли вглубь двора и там уже между собой кидали мяч, правда, без былого азарта. Глаза их нет-нет да поглядывали в сторону говоривших.
– Как вам живется? – задал вопрос Умалтгири.
– Отлично, – просто ответила Жарадат. – Для беженцев лучше не бывает.
– Люба не замучила?
Жарадат подняла на него удивленные глаза.
– А она разве может кого-нибудь замучить? Или ты не знаешь своей сестры? Скорее, мы ее мучаем не по своей, конечно, воле. Мы бы и рады уехать, да пока некуда.
Она говорила правду – им сейчас не следовало никуда ехать – слишком рискованно.
– Не нужно никуда уезжать, – словно испугавшись самой мысли об их отъезде, быстро заговорил Умалтгири. – Не нужно. Здесь хорошо, спокойно. И воздух! Почувствуй, какой воздух! – Он поднял голову кверху и потянул носом: – Почувствуй!
Но та продолжала просто стоять, глядя чуть исподлобья на этого большого, широкоплечего парня с чистым гладким лицом, которое немного портил, нет, не портил, а придавал излишнюю жесткость, тяжеловатый подбородок с ямочкой. Зато глаза у него были живые, выразительные, полные неуемного, как и у Жарадат, честолюбия и упорства.
– «Боже, о чем я говорю! При чем тут воздух!» – пронеслось в голове Умалтгири и ему вдруг стало стыдно за свои только что произнесенные слова, показавшиеся сейчас ему ужасно глупыми. Хотелось говорить толково, умно, красиво, чтобы произвести впечатление на эту девчонку, как если бы он его произвел на делового партнера, ученого или еще на кого-то, не важно на кого, лишь бы умного и образованного. Он напрочь забыл, что такие слова вовсе не обязательны для молоденькой девушки, что не стоит так себя мучить, подбирая мудреные фразы, достаточно сказать ласковое, нежное. Они ведь любят, когда нежное. Но сейчас он нисколько не осознавал это и говорил о политике, о войне, о силах, стоящих за этой войной, о мировой экономике, которая также зависит от того, будет ли война продолжаться или нет.
А она в свою очередь стояла и думала: какой умный и многознающий этот Умалтгири, только зачем ей это все, ведь она ничего не понимает ни в политике, ни в финансах, и не все ли равно какие силы стоят за этой войной, раз та продолжает идти, главное – когда она закончится. А этого не знает никто.
Он находился в счастливо-восторженном состоянии, что, наконец, встретил свою девушку.
А ей было неловко за свое равнодушие ко всем этим сведениям, которыми сыпал Умалтгири, и чувствовала она себя полной невеждой в глазах этого задаваки-всезнайки, а самое главное, что поразило ее саму – это то, что ей впервые было безразлично – нравится она кому-то или нет – ей было скучно.
– Я должна идти за хлебом, – заявила она ему. – Я, по-моему, опаздываю.
И вмиг все пропало – и мировые цены, и котировки акций, а также война с ее причинами и следствиями. Он остановился на полуслове, вдруг осененный, что снова говорит не те слова.
– Я завтра еду в Нальчик. Скажи, что тебе привезти? Я ведь в этом не разбираюсь. Пожалуйста, помоги мне сделать тебе приятное, – произнес он неожиданно, круто повернув тему.
Жарадат тихо засмеялась. Так журчит весенний ручеек в лесу или колокольчики звенят в какой-нибудь затейливой игрушке.
– Хочу подвески. Привези мне алмазные подвески и непременно двенадцать штук, – шаловливо не попросила – приказала Жарадат.
– Что? – переспросил он, не поняв сути вопроса.
– Подвески!.. – повторила Жарадат свою просьбу и вновь засмеялась. – Книжки надо читать, – заявила она таким важным тоном, словно сама прочла все книги мира.
«Три мушкетера» была одной из тех трех книг, которые и прочла за свою жизнь Жарадат, да и то не сама прочла, а Жансари ей читала, надеясь тем самым хоть немного привить в ней любовь к этому занятию.
А третьей прочитанной книгой была повесть Киплинга «Маугли», в которой ей больше всего нравилась грациозная пантера Багира.
Это и был весь интеллектуальный багаж Жарадат, скудность которого ее, как отмечалось ранее, нисколько не смущала.
Умалтгири, сбитый с толку, вначале не мог сообразить, о каких алмазных подвесках она говорит. Потом догадался, и это обидело его, по самолюбию ударило – ведь он так искренен с ней и желание его сделать ей приятное идет от самого сердца. Он бы привез ей эти подвески, Бог свидетель, достал бы, где-нибудь – сейчас это не проблема, если б она просила их всерьез. Но она смеется над ним. «Боже, зачем она смеется? Разве я так смешон или мое предложение такое дурацкое?»
Она поняла его.
– Не обижайся, – попросила его Жарадат. – Глупая я, вести себя не умею. Ничего не нужно. Спасибо на добром слове, считай, что этим ты уже сделал мне подарок.
– И все же, – настойчиво упрашивал ее Умалтгири, уже забыв о самолюбии. – Скажи.
– Нет, не нужно. Ничего не нужно, спасибо.
Ей и впрямь ничего не нужно. Хороший он парень, этот Умалтгири, правда, чрезмерно обидчивый и самолюбивый, но хороший. А сердце… сердце молчит почему-то. Не раскрывается оно. Резвится пока Жарадат, зубы всем скалит, головы морочит, дерзит и шутит с кем ни лень, но сердца своего еще не слышит. Не пришло, видать, еще время, не пришло…

Совсем скоро за чаем между двоюродными братом и сестрой начался доверительный разговор.
– Тебе нравится Жарадат? – без всякого вступления прямо спросила Люба. Умалтгири почувствовал себя так, словно его внезапно окунули в ледяную воду. Лицо его покраснело, он перестал помешивать чай.
– С чего ты это вдруг взяла?
– Брось, и так все видно. Не ради же меня ты сюда зачастил? Или у тебя дела какие со мной завелись?
– Ну, допустим, что ты права, – сдался Умалтгири.
– Слава Богу! Замечательно! Женишься, наконец! – удовлетворенно воскликнула Люба. – Жарадат, конечно, чертенок, но она и ангел тоже.
– У тебя все в одну кучу – и черт, и ангел, – иронично улыбнулся Умалтгири.
– Не у меня – у Жарадат. И ты знаешь, это исключительная правда – она плутовка с ангельским личиком и чистой душой.
Умалтгири вспомнил первое знакомство с девушкой, крышу и золотые косы. «Моя золотая девочка», – волна нежности захлестнула его. Он уже видел ее своей и не представлял иначе. А вслух, пытаясь скрыть истинные чувства, произнес ворчливо:
– Ну да, женишься на такой и пляши потом всю жизнь под ее дудку.
Люба рассердилась.
– Ах, вот ты как. Да по мне лучше быть под пятой умной, расторопной жены, чем терпеть амбиции какой-нибудь ограниченной стервы.
Умалтгири рассмеялся и шутливо в знак примирения поднял руки вверх:
– Сдаюсь и молчу. Поступай, как знаешь. Я не против.

Вечером Люба зашла к своим квартиранткам. Вежливо поговорив о том-о сем, она приступила к главному.
– Трудно в наше время иметь взрослых дочерей, и одеть их надо по последней моде, и обуть. Всего не перечислишь. А где денег столько взять?
– И не говори, – поддержала ее Хамсат, пытаясь понять, к чему клонит хозяйка.
А та продолжала:
– Одно спасение – поскорее их замуж выдать.
– Оно-то верно, – согласно кивнула Хамсат. – Да где нам сейчас женихов отыскать?
Выдержав паузу и многозначительно посмотрев на Жарадат, Люба произнесла осторожно:
– Один такой нашелся. И красивый, и умный, и зарабатывает. А семья какая? Во всей Ингушетии порядочней не сыскать.
– Да кто же он такой? – изумилась Хамсат. – Мы его знаем?
– Конечно! Это Умалтгири.
Наступило молчание. Было слышно, как гудит огонь в газовой горелке и ветер свищет за окном.
Наконец заговорила Хамсат:
– Да я только рада, – голос ее звучал немного неуверенно. – Жансари давно пора замуж, засиделась уже в невестах.
При этих словах Люба пришла в некоторое замешательство. Жансари тут же вся вспыхнула:
– Не обо мне речь идет, мама, о Жарадат.
– Жарадат?
– Да, да Жарадат, – обрадованная, что ее, наконец. все же поняли, закивала головой Люба, – Умалтгири только о ней и думает, не ест, не пьет, на глазах сохнет. Вы уж пожалейте человека, не дайте умереть, – пошутила она.
Жарадат прыснула и, внезапно вскочив с места, схватила ведро и метнулась к выходу.
– Пойду, воды принесу.
Когда она ушла, Люба с новыми силами принялась уговаривать Хамсат:
– Ты мать, тебе и решать. Но я только скажу, что своим дочкам не пожелала бы я лучшего мужа, чем Умалтгири. Подумай хорошенько, не упускай счастья дочери.
С этими словами она поднялась, пожелала спокойной ночи и ушла к себе, предоставив Хамсат размышлять над будущим ее дочери.
– Ну и что ты об этом думаешь? – спросила она старшую, когда хозяйка удалилась.
– А что мне думать? – пожала плечами Жансари. – Это Жарадат должна думать, а не я. Ее ведь сватают.
– Как? Тебе безразлична судьба сестры? – изумилась мать.
– Нет, конечно, но, что бы я ни думала, она поступит так, как захочет. Ты ее знаешь. И вообще… у меня своих забот хватает.
– Но нельзя же так, дочка. Или ты… – мать внимательно посмотрела в ее глаза. – Или ты… завидуешь? Не надо, дочка, и ты будешь счастлива.
– Вот еще. Было бы чему завидовать, – запальчиво ответила Жансари. – Знавали и получше. Так что, ты зря, мама, так со мной.
А Жарадат наотрез отказалась выходить за Умалтгири.
– Нет, нет, нет, – только и произносила она всякий раз, когда мать пыталась заговорить с ней на эту тему.
Хамсат не узнавала свою меньшую дочь: такая всегда ласковая, она сейчас просто взбесилась: не хочу – и все.
– Но почему? – спрашивала мать.
– Я учиться хочу. В институт поступать. Да и рано мне думать о семейной жизни: какая из меня жена, посуди сама? И к тому же неприлично: сначала выдадим Жансари и только потом моя очередь, но не раньше.
Ну как с ней спорить? Да и что возразить? Нечего. И сколько потом ни уговаривала и ни просила Люба, сколько ни приходил с подарками Умалтгири, – все было бесполезно – Жарадат оставалась непреклонной и твердо стояла на своем.
Ничего таким образом не добившись, ее оставили в покое. Умалтгири больше не появлялся. Жизнь опять стала протекать своим чередом, только Хамсат никак не покидало чувство неловкости и некоторой вины перед хозяйкой.

Зимой к ним пришло горькое известие: их дом в Грозном был полностью разрушен, под руинами было погребено все их имущество. Семья фактически превратилась в нищих бездомных.
Девушки долго не решались сказать об этом матери, но когда все же решились, то были изумлены тем, как спокойно, почти стоически, отнеслась к сообщению их мать. «Ничего, – мудро произнесла она, – зато мы живы и здоровы, Аллах милостив к нам. А тряпки – дело наживное».
«Тряпками» она назвала все нажитое честным, тяжелым трудом имущество. Это был поступок. И девушки по праву гордились своей матерью.
Ближе к весне Хамсат часто стала заговаривать о возвращении в Чечню – нет, не в Грозный – там без жилья им делать было нечего, а в родное село Валерик, где имелся у них небольшой домик. В конце концов, этой идеей она заразила своих девчонок, и те с нетерпением стали дожидаться наступления тепла, чтобы тронуться в путь – домой.
Особенно была рада этому Жарадат, по известным причинам испытывавшая как и мать, некоторые неудобства в этом гостеприимном доме. Иногда она целыми днями просиживала в комнате, не решаясь выйти во двор, дабы лишний раз не встретиться с хозяйкой. Поэтому отъезд в Валерик стал для них избавлением от многих проблем.
Однако, перед самым отъездом настроение Жарадат резко переменилось. Она то ходила задумчивая, то беспричинно смеялась, а как-то раз вечером прижалась к матери и страдальчески прошептала:
– Я боюсь, мама. Может, останемся?
Хамсат только вздыхала да гладила сухонькой рукой ее кудрявую голову:
– Ох, дочка, дочка, беда мне с тобой. Мечешься ты, а чего хочешь – не знаешь. Об одном тебя молю – не навреди себе самой, не оступись.
В один из апрельских дней они тронулись в путь. Погода в этот день, как назло, не задалась – было холодно и накрапывал дождь.
Прощаясь, Люба плакала. Плакали и ее квартирантки.
– Родными вы мне стали. Как же я буду без вас? Осиротеет теперь мой дом…
– Век тебя не забудем, Люба. Доброту твою, сердечность, сострадание к обездоленным. Да не обойдет Аллах твой дом своею милостью. Прощай.
– Прощайте. Да будет свободной ваша дорога.
С тем и выехали.

Вайнах, №8, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх