Казбек Гайтукаев. Яркий представитель «могучей волны».

Штрихи к портрету Я. Вагапова

Очерк

Бийца къонахий боцу къам къам а дац,
Къомана баца боцу къонахий къонахий а бац1.
Ахмад Сулейманов

В сентябре минувшего года исполнилось бы 80 лет со дня рождения одного из лидеров чеченских «шестидесятников», Якуба Сираждиновича Вагапова (1933 – 1996), человека глубоких, энциклопедических знаний, большого сердца, полного любви и боли за трагическую судьбу многострадального вайнахского народа и непреклонного борца за его гражданские права и справедливость. Друзья и коллеги звали его просто – Якуб.
Шестидесятниками, полагаю, правомерно назвать представителей того поколения чеченцев и ингушей, чье детство пало на годы Второй мировой войны, юность прошла под клеймом «спецпереселенцев» в 1944-1956 гг., и кто в шестидесятые годы 20 века сознательно посвятил свою жизнь просвещению родного народа и возрождению его духовных ценностей. Из их рядов вышла та «могучая волна», которая, воодушевленная «хрущевской оттепелью», энергично и ярко проявила себя в развитии национальной культуры и науки, в поисках ответа на главный вопрос тех лет: «За что?».

«За что депортировали весь мой народ, от мала до велика, обрекая на смерть, голод, холод и болезни, по унаследованному от царского сатрапа Ермолова методу умерщвления туземного населения?» – так или примерно так мыслил каждый из них.
Без ясного и честного ответа на этот вопрос не могло быть ни покоя в израненных и оскорбленных душах «реабилитированных», не могло быть и морально-политической стабильности в республике в целом.
Именно тогда в этой среде и в этой атмосфере складывался идейно-нравственный авторитет Якуба и его неформальное лидерство.
Якуб происходил из известного и почитаемого в Герменчуге семейства простых чеченских тружеников, среди которых, однако, были и алимы – мусульманские просветители, под корень зачищенные чекистами по одному лишь подозрению в их нелояльности к «большевицкому общежитию».
Перед геноцидом чеченцев в 44-ом, во время «большого террора» он остался круглым сиротой, и с малых лет принужден был трудиться наравне со старшими.

В депортации, где соплеменников десятками тысяч косили болезни, голод и непривычный климат, ему посчастливилось выжить благодаря заботам родной сестры отца, тети Хавы, великой труженицы, мастерицы по пошиву шуб и личной с детства привитой привычке к труду.
Судьба чеченских детей военного и послевоенного времени была не менее, если не более, драматична, чем судьба поколения, оплаканного Николаем Губенко в его фильме «Подранки». Многие вернулись полу- или полными сиротами, оставив на чужбине белые кости родных и близких. Вернулись, говоря высоким стилем, по вечному зову Отчизны.
Один только слух о возвращении вызвал всеобщий национальный подъем, когда чеченцы и ингуши, рассеянные «на вечные времена» на просторах Сибири и Средней Азии, в бескрайних степях Казахстана и горах Киргизии, прослышав об Указе ВС (№ 721/4 от 9 января 1957 г. Такие вести передаются молниеносно!) о восстановлении автономии, в едином порыве снялись с чужих земель и, за бесценок продав все свое имущество, нажитое тяжким трудом под знойным солнцем на хлопковых плантациях, в мрачных ядовитых рудниках Джезказгана, Темиртау, Кадамжая и Хайдаркана, в удушливых шахтах Караганды и Ташкумыра, устремились на омытый горькими слезами разлуки, воспетый в песнях тоски и надежды вечно прекрасный Кавказ – домой, на Родину, чтобы припасть к могилам предков, к своим давно потухшим очагам, чтобы вновь зажечь их, растить детей и, главное, в полную грудь дышать воздухом Даймохка, свободно жить на Земле Отцов!

400Об общем эмоциональном настрое вернувшихся можно судить по такой знаковой детали (и сегодня, кстати, раздражающей эстетические предпочтения впечатлительных россиян…): прямо на тротуарах, в скверах, на первой попавшейся свободной площадке, где собирались трое, даже мало еще знакомых между собой юношей, пускались в пляс – двое хлопали в ладоши, а третий юлой вертелся в зажигательной лезгинке, подбадривая себя древним возгласом: «Орц тох. Арс тоъ!»… Бывало, иной раз в круг плавно вплывали юные казачки… И никому тогда в голову не приходило называть эти танцы «оргиями», а стихийно образовавшиеся танцевальные пары, помню, смотрелись очень даже гармонично.
Вскоре, однако, выяснилось, что чеченцев и ингушей здесь не ждали. Местная власть, состоявшая из махровых «патриотов» (вайнахов в структурах вертикали держали на вторых и третьих ролях, и по преимуществу, по хозяйственной надобности) фактически устроили настоящую обструкцию, в том числе и планам центра по восстановлению республики.
«Понаехавшим» не выделялись участки для строительства жилья, а их собственные дома, главным образом, в городе и равнинных селах и райцентрах, где обосновались колонисты-переселенцы из ряда российских областей, не возвращали и не продавали бывшим владельцам.
Тем временем из России эшелонами шли стройматериалы. Из-за нехватки места на складах их вываливали прямо под насыпь вдоль запасных веток железной дороги Заводского района.
Запомнились завалы отличной древесины – кругляка и пиломатериалов, мешки с цементом, ящики со стеклом, с гвоздями, скобами, замками, дверными ручками – все это добро под дождем и солнцем быстро приходило в негодность…

Большинству людей была не по карману покупка столь нужных для строительства материалов, а ссуды задерживались, да и не каждый решался их брать из-за чрезмерных откатов, в которых, поперед батьки, усердствовали «свои» соплеменники в чесучовых костюмах-тройках из Оргкомитета.
Люди шли в ближайший лес, где добывали древесину на стропила для крыш, месили глину на саман-сырец для стен, и, собираясь в белхи, в одночасье худо-бедно возводили жилища. Не идти же под зиму без крыши над головой… Кроме того, в республике возникла проблема со школьным образованием: не хватало учителей, классных помещений, парт и много другого.
Центр, руководствуясь своим программным положением о «выравнивании культур народов, находившихся на разных уровнях цивилизации», направлял в школы республики десятки и сотни учителей, выпускников российских вузов. При историко-филологическом факультете местного пединститута (ЧИГПИ) было открыто отделение вайнахской филологии. В целях решения проблемы республики с кадрами в целом в вузах Москвы и других крупных городов для выпускников школ из числа коренных были выделены так называемые «льготные места».
Однако эти правильные и важные с точки зрения здравого смысла планы скукоживались при первом же соприкосновении с интересами верха местной партийно-хозяйственной вертикали…
Так, приезжим учителям не были созданы условия для нормальной работы и быта, и многие из них уезжали задолго до окончания контракта. На порядок был сокращен набор на отделение вайнахской филологии.
Что касается «льготных мест», достаточно вспомнить, как умники из той же вертикали изощрялись, стараясь размыть содержание понятия «коренные» при трактовке фразы «льготные места для коренных…». «А што, наши дети, родившиеся здесь – не коренные?». «Да-да, – спешили им поддакнуть пристяжные из нацменов в чесучовых тройках, – ваши дети тоже коренные». Хотя абсурдность подобной расшифровки известного «Постановления» прочитывалась без очков, ибо под него формально коренные-то, родившиеся в депортации, и не подпадали…

В столице республики, Грозном, для репатриантов был установлен негласный режим сегрегации – не прописывать и на работу не брать, особенно, на предприятия нефтяной промышленности.
Между колонистами и автохтонным населением, каковым себя считали вайнахи, мягко говоря, возникали недоразумения, которые в судах, как правило, разрешались не в пользу последних. Нередко даже за незначительные проступки вайнахам, как правило, наматывали сроки на полную катушку.
Колонисты, уютно обосновавшиеся в Грозненской области и свыкшиеся с мыслью, что все, что им досталось на блюдечке от депортации вайнахов, стало их законной собственностью, так как ее им дало «наше» государство. Они в упор не хотели признавать ЧИАССР и не желали подвинуться ни на пядь, дабы реабилитированные могли обустроиться на своей исторической родине.
Античеченские настроения, исподволь подогреваемые теми, чьи материальные выгоды и карьерные амбиции были ущемлены, так как властвующей номенклатуре пришлось-таки встраивать аборигенов в административные органы, хотя бы на ролях пристяжных, дабы сымитировать соблюдение «принципа интернационализма в подборе и расстановке кадров» в республике, в августе 1958 года вылились в т. н. «русский бунт», как обычно, сопровождавшийся погромами и кровопролитием.
«Рабочие химзавода» требовали выселить чеченцев теперь уже «к белым медведям», чтобы не смогли больше возвращаться… Разъяренная толпа выбросила из окон второго этажа обкомовского здания Муслима Гайрбекова, председателя Совмина ЧИАССР, и второго секретаря ОК, Османа Чахкиева. Они отделались переломами ребер, ушибами и синяками. Хуже сложилась судьба двух чересчур любознательных «туземцев», пришедших на чужое сборище – их тут же растерзали…
От большего кровопролития ситуацию спасло введение в город войск под командованием генерала армии Исы Александровича Плиева.

Такова была в общих чертах социальная и морально-политическая атмосфера, в которой формировалась новая вайнахская национальная интеллигенция – «шестидесятники».
Позднее подробно о них расскажут авторы книги «Они были первыми» (Грозный. 2007), где глава о Якубе Сираждиновиче Вагапове по справедливости названа «Достойный сын своего народа».
Среднего роста, плотного сложения с крупными правильными чертами лица и большим «сократовым» лбом он уже тогда воспринимался как перспективный студент преподавателями и как лидер – сокурсниками.
Так случилось, что в том самом «первом» наборе вайнахского отделения историко-филологического факультета ЧИГПИ мы на курсе оказались в одной группе и в общежитии – в одной комнате. И всю остальную жизнь далеко уже не расходились…
Из общей массы часто беспричинно веселящейся оравы «бурсаков», как мы иронично именовали тогда друг друга, он выделялся сосредоточенной серьезностью, чувствовалась постоянная внутренняя работа мысли. Уже на третьем курсе его научная работа «Нозализация в чеченском языке» – явление типа французского прононса – обратила на себя внимание преподавателей глубиной анализа и оригинальным ракурсом подхода автора к предмету исследования.
Однако и надзирающие органы обратили на него внимание, но уже как на нестандартного студента, засветившегося крамольными речами. Именно по их подсказке Якуб, окончивший вуз с красным дипломом, был фактически сослан в сельскую школу, «в глушь, в деревню»… И только благодаря гражданскому мужеству и настойчивости завкафедрой русской литературы Виктора Борисовича Корзуна, Якуба вернули в вуз, и под его же руководством он защитил кандидатскую диссертацию на материале национальных эпических песен – илли, в которых народ воспел свой идеал положительно прекрасного героя, прямо противоположный тому «злому чечену», которым до сих пор воспламеняются чеченофобы.

Заниматься в те годы наукой в ЧИАССР для вайнаха, неважно какой –лингвистикой, фольклором, археологией, или даже статистикой, не говоря уже об истории, – означало быть под постоянным надзором «органов», которым мало было контролировать слово, написанное или изустное, им надо было контролировать саму мысль homo sovetikus (советского человека).
Отступник от генеральной линии рисковал получить тамгу «националист» с последующим отлучением от науки. Поэтому каждый вайнах, подвизающийся в науке, должен был быть готовым с чрезвычайной предусмотрительностью сочетать в своей деятельности две её ипостаси – быть ученым в общественно-политической борьбе и борцом в науке.
Однако ни демонстрация приверженности к господствующей идеологии, ни мастерство в обрамлении своих трудов цитатами из классиков марксизма или выписками из постановлений очередных съездов компартии не были гарантией безопасности, если ты уже находился «под колпаком», или по-современному – «в обработке».
Очередной раз Якуб «засветился» на собрании университетских коммунистов, когда обнародовал статистические данные из «Памятки. Для служебного пользования», которые наглядно свидетельствовали, как колониальные власти сворачивали установки центра на «выравнивание культур». Выяснилось, что на тысячу жителей студентов из числа чеченцев и ингушей приходится 4 и 7 человека соответственно, тогда как «русскоязычных» по стране – 18, 20 и 22 человека… Даже среди депортированных наряду с вайнахами народов число студентов выросло до 16-18 человек на ту же тысячу. Покушение на монополию обкомовских бонз на оглашение (не оглашение) истины чуть было не обошлось Якубу места в ЧГПИ (с 1971 г. – ЧИГУ).

От надзирающей инстанции поступило поручение парткому института – лишить крамольника возможности общения со студенческой аудиторией, т.е. «освободить от занимаемой должности». Что примечательно, «свои», чесучовые и их отпрыски, были склонны сдать «собрата». Не получилось. За Якуба тогда решительно заступились коллеги Юрий Борисович Верольский и Иван Алексеевич Ширшов, которые не усмотрели в его выступлении нарушения по части принципа «критики и самокритики». Но «строгача с занесением» ему все-таки дали.
700Другой раз он засветился, когда поставил свою подпись под «Письмо 27 коммунистов» (1972), наделавшего много шуму. В нем были собраны неопровержимые факты издевательств местных властей, особо, над национальными кадрами – туземец, как правило, не мог в республике получить должность в соответствии со своей квалификацией. Под видом борьбы с пережитками «проклятого прошлого» подвергались тотальной дискредитации история, культура, духовно-нравственные идеалы и этические правила вайнахов. Особенно остро стоял вопрос о Пригородном районе, исторической родине ингушей, куда их попросту не пустили… (двадцать лет спустя, в 1992 году весь этот кошмар вылился в кровопролитие, лукаво прозванное «осетинско-ингушским противостоянием», фактически властями и спровоцированное…).
Якуб принимал активное участие в подборе и подготовке материала к Письму и его редактировании. Его подпись в нем стояла в числе первых, по алфавиту. Поскольку письмо было адресовано ЦК КПСС, подписантов отбирали очень тщательно. Среди них были в большинстве своем ингуши, по замыслу авторов письма – «старые большевики» и молодые члены партии, известные своей безупречной перед властями и народом репутацией…

Репрессии, конечно, предполагались, но они превзошли все ожидания: 27 «верноподданных» членов партии были обвинены в… национализме, с последующими выводами, весьма печальными для многих из них. Не все выдержали испытания… Мне известно, что в кабинетах обкома местные и высокопоставленные цековские дознаватели, блюстители идеологической стерильности в рядах авангарда, учиняли Якубу настоящие перекрестные допросы, требуя отказаться от подписи и суля всевозможные льготы – помощь в карьерном росте, публикации его научных трудов в престижных изданиях…
Якуб держался до последнего, не отступился ни от одного пункта письма, держался спокойно и уверенно. И это, как ни парадоксально, спасло его. Он лишился только работы в вузе. Его ждала участь советских диссидентов. Помню, когда я заговорил о подписи под письмом, он, опустив голову, не глядя, сказал: «… пока только члены партии… пойдешь вторым эшелоном…». Было понятно – Якуб все продумал и был готов принять свой жребий, каким бы он не был.
Еще в студенческие годы Якуб увлекался революционной поэзией Н. А. Некрасова, проникнутой болью за русский народ и верой в его светлое будущее. Он полностью разделял чувства великого поэта. И, вынашивая идеи борьбы за справедливость и права вайнахов, он, как бы примерял на себя судьбу некрасовского Добросклонова и, думается, неспроста так часто декламировал полюбившиеся строки классика: «… Ему судьба готовила // Путь славный, имя громкое // Народного заступника, // Чахотку и Сибирь».
Для него, да и для нас, его коллег, тогдашних выпускников советских школ и вузов, не были пустым звуком и призывы горьковского Буревестника или слова Сатина из его пьесы «На дне»: «Ложь – религия рабов. Правда – Бог свободного человека!».

Якуб хорошо знал о судьбе академика А.Д. Сахарова, осмелившегося противостоять планетарной агрессивности кремлевских небожителей. Он был в курсе и того, как местный обком раз за разом исключал из партии Халида Ошаева, «большевика ленинского призыва», из-за его «мелкобуржуазного национализма» в отстаивании чести и достоинства вайнахов, а также за его критику оккупации советскими войсками Чехословакии в 1968 году.
Не прошла мимо него и судьба диссидентов – Валерия Синявского, Георгия Данелия и нашего однокурсника Иссы Кодзоева, отбывавшего трехлетний срок в тех же мордовских лагерях (выдали «свои», чесучовые) за устные рассказы-были о трагической участи депортированных ингушей в суровых условиях Северного Казахстана.
В том же ряду не лишне вспомнить имена соплеменников, также вдохновлявших его на борьбу за «народное дело» – Таштемира Эльдарханова, еще во времена царизма отстаивавшего права обезземеленных горцев Северного Кавказа, Абдурахмана Авторханова – беспощадного критика Кремля, Зиявди Мальсагова, отсидевшего в лагерях за оглашение акта геноцида в «Хайбахе», Абдул-Хамида Саламова, напоминавшего единоверцам об исламских ценностях в роли «защитника обвинения», Магомета Мамакаева и Идриса Базоркина, противостоявших расизму в прессе и литературе, Ахмада Сулейманова, боровшегося против варварского истребления исторических достопримечательностей Чечни, Дошлако и Алихана Мальсаговых – последовательных борцов с проявлениями шовинизма одних и национализма других в стенах университета. Их нелегкие, подчас, трагические судьбы служили ему нравственной опорой и ориентиром верности избранного пути.
Надо сказать, что Якуб был деятелем новой формации, в ком соединились черты диссидента и правозащитника. Он, как и большинство из названной выше когорты, боролся с Системой, оставаясь внутри нее, оставаясь членом партии. Любые иные варианты исключали всякую легитимность, а следовательно, и действенность борьбы с ней в тех условиях.
Характерно, что на т.н. «Ингушском гражданском митинге» 1973 года с требованием возвращения Пригородного района, выступавшие обклеили импровизированную трибуну портретами членов Политбюро КПСС, подчеркивая тем самым правоверность своих намерений и надеясь таким образом быть услышанными. Но глухи небожители к мольбам и страданиям народа, и громов небесных они не страшатся.

Конечно, главным возбудителем активности Якуба и его единомышленников была сама омерзительная практика идеологической удавки Системы в автономной республике, которая в особенно наглой и бессовестной форме проявила себя в процессе подготовки и проведения в 1982 году т.н. «200-летия добровольного вхождения Чечни в состав России».
Это была фитна – откровенная провокационная «концепция», имеющая своей целью принудить национальную интеллигенцию к согласию с державной ложью.
Обеспечение ее «научного» обоснования было возложено на местного историка-археолога В.Б. Виноградова, завкафедрой университета. Этот обкомовский протеже и прежде был замечен своими суждениями и выводами об истории и культуре этносов, в разное время подпавших в зависимость от России, которые он с «необыкновенной легкостью в мыслях» строил с кондачка – «не выходя из могильника», как, не без иронии, заметил ему известный казахский поэт Олжас Сулейменов.
Ему же была отведена и роль инициатора и главного бенефицианта празднования «добровольного вхождения» (фальсификатор наук был возвышен до звания «заслуженный деятель наук РСФСР»). Ректору ЧИГУ В. Кан-Калику было доверено расписать режиссуру торжеств не только для учебных заведений – вузов, школ, училищ и т. д., но и для, так сказать, передового рабочего класса и прочего трудящегося населения. Чтобы все радовались дружно, радовались вместе…
И действительно, вся Россия, все серьезные историки страны смеялись, но как-то нерадостно, смеялись над затеей местных партийных бонз, с нездоровым энтузиазмом провернутой виноградовско-канкаликовским тандемом: «Ха-ха, Чечня веками сражалась с Российской империей за свою независимость, не подозревая о том, что она «добровольно вошла» в состав ее колоний…» (http://www.libertarium.ru/l_ptln_chechia-mn http://www.watchdog.cz/).
Местной же национальной интеллигенции было небезопасно не только смеяться, но и подать голос – озвучить слово против партийного «священнодействия».

Именно поэтому, когда основная масса безмолвствует в страхе перед «тонтон-макутами» и говорить правду вредно для карьеры и опасно для жизни – вот тогда Слово становится Делом и Подвигом для Человека и Гражданина.
Якуб озвучил свои возражения. Как всегда он открыто выступил против фальсификаторов истории Чечни, их попыток низвести национальных героев, борцов за независимость, до уровня «англо-турецких шпионов» и «религиозных фанатиков».
И он был не одинок, потому что, по большому счету, выражал общие для коренного населения республики мысли и чувства.
Думаю, не без влияния его морального авторитета молодые чеченские историки – Магомед Музаев, Абдулла Вацуев (пусть мне простят те, чьи имена здесь не названы) совершили тогда гражданский подвиг, восстав против «концепции», против огульной державной лжи, заключенной в ней и в других того же плана «трудах» бригады Виноградова и Ко. И, конечно, они пострадали. Но не сломились. Главное, страх был преодолен. Многие поняли – с Системой можно спорить…
Кстати, Якуб никого никогда не подбивал составлять ему компанию, чтобы подписать тот или иной документ или заявление в высшие инстанции, дабы не подвергать друзей и коллег риску. Наоборот, в среде своих он, притворно заговорщически оглядываясь вокруг, полушутя полусерьезно, повторял: «больше трех не собираться…». От него я впервые услышал афоризм: «Jannie ca jiynacho, xinnie xir docurg dina» («Кто не угомонился – тот невозможного добился»), в смысле – «и один в поле воин». Если он Якуб, добавим от себя.

По натуре спокойный, выдержанный он не мог себе позволить угомониться, когда дело касалось национальной чести и достоинства. Обстоятельства не позволяли.
Когда в конце семидесятых годов с подачи местного агитпропа из столицы метрополии прогремел гром в адрес клуба молодых чеченских авторов «Пхьармат» («Прометей»), заподозрив их в «национализме», Якуб настоял на том, чтобы они не молчали и помог им составить письмо в адрес ЦК ВЛКСМ. Не все из «прометеевцев» и сегодня догадываются, кто и как тогда отвел от них страшную беду.
Как бы то ни было, начинающим писателям удалось избежать полного разгрома, отделавшись ожогами разной степени тяжести. Удалось даже сохранить название клуба, ставшего после тех пертурбаций знаменитым, как диссидентское объединение – «Pharmat». http://checheninfo.ru/7882-klub-prometey-zazhigat-serdca.html
Когда местные власти на протяжении десятилетий раз за разом цензурили исторические романы Абузара Айдамирова, всячески препятствуя их выходу в свет, Якуб активно поддерживал тех рецензентов, кто настаивал на их публикации (что греха таить, были и чесучовые, игравшие роль Табаки при Шерхане (из «Маугли» Р. Киплинга). Он считал, что национальная история, отраженная в произведениях А. Айдамирова, наиболее полно соответствует исторической правде эпохи борьбы вайнахов за независимость.
Во всех «горячих точках», в гуще событий звучало его слово, политически выверенное и научно обоснованное. Он умел так безупречно «обклеить свою трибуну портретами…», что даже опытнейшим штрейкбрехерам из отдела «агитации и пропаганды» не оставалось ни малейшей лазейки для опровержения его позиции.
В оппонировании властям Якуб спорадически пользовался демократическим жанром письма, обращения. Диссидент-правозащитник и думать не мог в те поры об их публикации в официальной прессе. Он обращался в них прямо в башенную часть вертикали. Не мог он молчать, когда речь шла о стратегии выживания вайнахов…

Случайно сохранившееся письмо автора – «Рецензия» на брошюру «Вместе – к великой цели» (1983), подписанной тем же В. Виноградовым в комбинации с пристяжным С. Умаровым – интересно для будущих биографов Якуба не тем только, что оно очередной раз дало властям повод ужесточить преследования диссидента, но, главное, тем, что оно стало важным документом, в котором Якуб пункт за пунктом, опираясь на профессиональное знание марксистской теории, убедительно развенчивает дифирамбы тандема в адрес властей о далекой от действительности имитации ими в брошюре межнационального мира и «дружбы народов» в республике.
Говорят, Абдурахман Авторханов отбивался от органов, взявших его в разработку для отправки в ГУЛАГ, цитатами из трудов классиков, которых знал наизусть…
Особое раздражение, с довольной улыбкой позднее рассказывал Якуб, вызвала у них его фраза: «В брошюре поражает химерическое сплетение цветастых комплиментов в адрес КПСС, русского народа, его дружбы с народами Кавказа с конкретным вкладом в пользу идей совершенно иного характера». О сути «конкретного вклада» автор в заключении «Рецензии» пишет: «В разнообразной литературе прошлого и настоящего мы часто натыкаемся на «произведения», которые содержат… огульное охаивание чеченского народа… Чечено-Ингушское отделение общества «Знание» РСФСР указанной брошюрой внесло свой весомый вклад в это неблаговидное дело…» (Архив Вагапова Я. Рецензия С. Сс. 1, 6).
После этого письма Якуб уже не был «ст.н.сотр. сектора языкознания ЧИИИСиФ».
В конце восьмидесятых, когда оживленная перестройкой античеченская клевета в подконтрольной партии прессе и художественной литературе, казалось, достигла очевидного даже для невооруженного глаза предельной степени маразма, он подготовил «Материалы к пленуму ЦК КПСС по национальному вопросу». (Из архива Я. С. Вагапова. Материалы. С. 1-6).
Отлученный от научной деятельности, принципиально подчеркивая свое единоличное авторство подробными данными о себе: ФИО, ученая степень – «канд. филол. наук», занимаемая должность – «техник по учету шин ПО «Грознефть» в Нижневартовске» и домашний адрес, он снова лезет не в свое дело, внося предложения по решению проблемных вопросов…
Якуб считает, что следует взять под особый «контроль проблему внедрения в сельское хозяйство ЧИАССР… прогрессивных форм организации труда», которые тогда оживленно обсуждались, и пишет почему: «… в республике слишком много людей из аппаратов, заинтересованных в «посредничестве» между производителем сельхозпродукции и государством. Они имеют неистощимый материальный и моральный интерес в максимальном ограничении прав непосредственного производителя». (Там же. С. 2.).

Далее автор Письма указывает еще на один – «другой из важнейших вопросов для чеченского и ингушского народов – это строгое соблюдение законности и социальной справедливости, преодоление системы круговой ответственности всех чеченцев и ингушей за противоправные действия отдельных лиц или групп чечено-ингушской национальности» (Там же. С. З).
Особое место в письме было отведено критическому анализу «публикаций, рассчитанных на массового читателя», где «появлялись и продолжают появляться оскорбительные выпады и оценки-характеристики, дискредитирующие поголовно всех чеченцев и ингушей как изменников и предателей». (Там же. С. З).
Якуб решительно разоблачил пещерный «патриотизм» некоего Г. Мурикова, ядом ненависти пытавшегося исказить гуманистическое содержание повести Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» в угоду шовинистической концепции, о якобы массовом предательстве вайнахов, которое, в свою очередь, якобы послужило поголовной их депортации.
В письме уделено внимание и рассказу В.Е. Субботина «Чечен», где нашла отражение история современной чеченофобии.
Автор письма отмечает грубое извращение исторической правды в повести А. Губина «Созвездие ярлыги», «субъективно в целом благожелательной по отношению к горским народам» (Там же. С. 3).
Больше других и поделом досталось представителю местных чесучовых Х.Х. Бокову, который в ряде публикаций в центральной массовой печати неутомимо «охаивал чеченцев и ингушей оптом и в розницу». Якуб обвинил обкомовского идеолога и зятя «старшего брата» в косвенной попытке оправдать соучастие местных колониальных властей в геноциде вайнахов 1944 года.

В активизации же антивайнахских «выпадов» активистов агитпропа Якуб уже тогда чутко уловил «… проявление тревоги (власти предержащих) по поводу наметившегося в общественном сознании взгляда на выселение народов Северного Кавказа как на вопиющее беззаконие и ничем не оправданную жестокость» (Там же. С. 5).
Не приходится сомневаться в особой актуальности писем Якуба сегодня. Собранные воедино они могли бы составить ценную книгу, далеко небесполезную для тех, кто успел подзабыть, как все это было, тем более, что в них ясно просматривается глубоко осознанная автором позиция относительно дружбы чеченского и русского народов: «Чеченскому народу дружба с великим русским народом необходима как гарантия права на существование…» (Рецензия. С. 6). Он был за дружбу народов, но против ее суррогата и имитации… Борьба с абсурдной, антинародной, как он считал, деятельностью властей отнимала у него много времени. И она же требовала от него высокого профессионализма в самых разных областях знаний. Научные интересы Якуба были обширны и, хотя реализовались они, прежде всего, в области исторического языкознания, проблемами собственно языка они не ограничивались.

К сожалению, список его печатных трудов невелик. Но и то, что он успел опубликовать, представляет вневременную ценность для специалистов и любознательного читателя. В первую очередь, я имею в виду его небольшую, в 128 страничек, книгу «Вайнахи и сарматы» (Грозный. 1990). Это сжатый проспект-программа новых тем и направлений в изучении языка вайнахов и его истории, который стоит иных собраний томов-фолиантов, бесполезно пылящихся на библиотечных полках.
Книга содержит материал огромной революционной силы, способный разрушить устоявшиеся стереотипы об истории и культуре вайнахов, навязанные извне, что подтверждается и неумеренно бурной реакцией на нее авторов «Истории в зеркале паранауки», справедливой лишь в части увлеченности Якуба «вайнахоцентрализацией» исследуемой проблемы. (Гаджиев М.С. Кузнецов В.А. Чеченов И.М. История в зеркале паранауки. М. 2006. Сс. 159-160,192).
В ней Якуб, как никто до него, глубоко проник в природу языка, в его грамматические законы, чтобы уже на уровне словообразовательных фрагментов лексемы обнаружить признаки родства вайнахских с языками древних. Что особенно ценно, методика, разработанная ученым, позволяет наращивать материал в пользу наличия такого родства.
Действительно продуктивным, по мысли автора, может быть метод исследования, сочетающий в себе широкое совокупное изучение письменных и археологических источников. Только так можно воссоздать объективную картину истории племен и народов.
Кто бы подумал, что между чеченским «вагар, ягар, багар, дагар» – «горение» есть что-то общее со славянским гореть и багровый… (общность, которая восходит к индоевропейской матрице языков). На примере этого «рудиментарного показателя грамматического класса в названных славянских словах» автор выдвигает гипотезу о «наличии в отдаленном прошлом категории грамматического класса в индоевропейских языках» (Вайнахи и сарматы». С. 117).

Таких, неожиданных на первый взгляд, откровений – результат глубокого проникновения автора в историю генезиса топонимов, этнонимов, антропонимов, в конечном счете, не оставляющих сомнения в их достоверности – великое множество в книге.
Книга читается с неослабным интересом, как фантастическое путешествие во времени – из настоящего в прошлое и из прошлого в настоящее.
Однако это не легкое чтиво, как то может показаться дилетанту-компилятору от языкознания, который не зная броду, просто разбивкой слова на слоги «доказывает», например, происхождение слова «Италия» от чеченского «ит алу» («десять огней»), или происхождение англичан от вайнахов. Это было бы смешно, если бы и преподносилось как шутка…
А труды Якуба – это серьезно. На основе «раскопок окаменелостей» древнейших пластов нахского языка он выдвинул гипотезу, что вайнахи являются фрагментом распавшегося некогда могущественного общественно-культурного образования. Не менее важен и другой его вывод о том, что по тем же «окаменелостям» можно проследить, как из центров великих цивилизаций распространялись волны культурного влияния на ближние и дальние от источника страны и народы…
Кроме того, собранные Якубом этнонимы, топонимы и антропонимы, поддающиеся объяснению через посредство чеченского языка, широко раздвигали границы ареала обитания вайнахов в прошлом, как далеко выходящие за пределы их нынешней территории, что в свою очередь привело автора к выводу о многосторонности вовсе не враждебных социально-культурных связей вайнахов с ближними и дальними соседями и этническими объединениями, в том числе и с сарматами. Даже в этом, казалось бы, нейтральном умозаключении недруги пытались приписать автору некие территориальные притязания. Чего в реальности и близко не было. Конечно, в науке он продолжал борьбу с теми же фальсификаторами национальной истории и культуры, кстати, одним из важных пунктов доктрины которых составляла идея об абсолютной изолированности народов Кавказа (не только вайнахов!) от мировой цивилизации и отсюда недалеко и до идеи о благости «добровольного вхождения» … Это с одной стороны. С другой, усиленно пропагандировалась идея «вас здесь не стояло…», т.е. оспаривался сам факт проживания вайнахов на равнинной части Северного Кавказа, которое имело место быть вплоть до XV-XVI веков…

Исследования Якуба размывали фундамент под этими и другими из той же обоймы антинаучными трактовками.
Материализация «идеи фикс» власти, как было сказано, доверялась тому же обкомовскому лауреату В.Б. Виноградову, который в ежегодных «археологических экспедициях» варварски разорял древние курганы и могильники на нынешней территории Чечни, но, что удивительно, он в упор не находил, как ни старался, свидетельства пребывания здесь предков вайнахов – ни черепка «красной» или «малиновой керамики», ни «эпохи неолита», ни верхнего или нижнего палеолита, ни даже ржавого гвоздя эпохи «бронзы и железа». Ни-че-го. Ноль археологических фактов: «Вас здесь не стояло…»
Между тем лауреат, по установке сверху, непременно в связке с каким-нибудь аборигеном – м.н.с. из местного НИИ, или даже студентом (студенткой) университета (видимо, для большей убедительности) публиковал заметки о сенсационных «открытиях», где с пеной у рта доказывал, что в очередных раскопках в самой заповедной, казалось бы, глубинке Чечни якобы найдены неопровержимые доказательства пребывания… казаков.
Якуб опровергает антинаучные выкладки отчаянных патриотов-провокаторов от археологии во главе с В. Б. Виноградовым, которые еще в «Очерках истории ЧИАССР» (1967) сподобились нехорошим предкам вайнахов противопоставить «скифов», «сарматов», «аланов» и «сираков», в дружной семье которых якобы обитали одни только предки осетин. («Вайнахи и сарматы». С. 7).
Так, например, обкомовский лауреат с явно нездоровой радостью восторженно писал, как если бы он лично «громил, уничтожал, оттеснял в глубь гор горские племена»: «… появившись как грозная сила, сарматы разгромили, уничтожили, подчинили себе или оттеснили в глубь гор местные племена бассейна реки Терека» (Виноградов В.Б. «Очерки», 1967.С. 23 – 24).

Против этой дурно пахнувшей тирады, из которой торчали ослиные уши известного принципа «разделяй и властвуй», Якуб на Всесоюзной конференции, проходившей в с. Шатой в 1991 году, озвучил убедительно аргументированные выводы о том, что «нахский этнос имеет ближайшие родственные связи с дагестанскими народностями, сарматскими племенами, с хурритами и урартами, с абхазско-адыгскими и картвельскими народами, а также, очевидно, с индоевропейскими народами». (Вагапов Я.С. Генетические связи нахских народов в свете данных языкознания. // Проблемы происхождения нахских народов. Всесоюзная конференция. Тезисы докладов и сообщения. Шатой – 1991 г. С. 35).
Доказательства чеченского ученого-диссидента, поддержанные рядом московских историков, прозвучали как гром среди ясного неба и, «как серпом по… бороденке», подкосили позиции придворных историков.
По свидетельству Мусы Багаева, Якуб успел подготовить к печати две книги: «Древняя и средневековая история вайнахов». 160 страниц в рукописи. И «Древняя история нахских народов», 320 страниц, тоже в рукописи. (См: «Они были первыми». С. 41).
Правда, судьба их до конца неизвестна. Ведь гибельным катком прокатились по Чечне две истребительные войны, уничтожая все живое и неживое на своем пути…
Последние кровавые события заставили соплеменников, не в последнюю очередь, обратить свои взоры к имени Якуба, и как к авторитетному ученому, и как мудрому общественному деятелю. Не случайно каждая из сторон организаторов т.н. «бессрочных митингов» пыталась заполучить его в свой актив…
В то смутное и тревожное время девяностых годов прошлого века, когда люди, потеряв ясные и, казавшиеся незыблемыми прежде, жизненные ориентиры, метались, не зная, что предпринять, Якуб не стоит в стороне от жизни, он принимает активное участие в работе культурно-просветительского объединения «Дош», организованного доктором философских наук А.Д. Яндаровым вместе с группой чеченских молодых писателей. Впоследствии он был избран его председателем.

В немалой степени из-за имени Якуба в объединение потянулись преподаватели, студенты, учителя и просто горячо заинтересованные в судьбе народа люди, которые наряду со старейшинами сыграли позитивную роль в том, что в бурные дни «чеченской бескровной революции», как ее назвали в российской и зарубежной прессе, действительно обошлось без крови, без большой крови…
Чтобы осмыслить прошлое, трезво оценить настоящее и принять правильное решение на будущее, нужны объективные исчерпывающие труды ученых, а для этого в условиях тоталитаризма ученому надо было быть незаурядной личностью, обладающей не просто широким кругозором и глубокими знаниями, но и личной порядочностью, неподкупной совестью и, что немаловажно, мужеством. Именно к таким личностям принадлежал сын Сираждина из Герменчуга – Якуб.
Семнадцать лет как его нет с нами. Он ушел из жизни, когда, казалось, очередная драма народа вот-вот завершится, и впереди забрезжил свет свободы… Но сердце не выдержало второго удара… Не вынесла его уязвленная душа новой трагедии народа, где и прежние-то обиды и страдания соплеменников, переполнявшие сердца, не до конца рассосались…
Он пал как боец на поле битвы, когда его разящее Слово окрепло настолько, что стало действенной «материальной силой» в борьбе с силами тьмы и зла… Обширный инфаркт не оставил ему шанса, и он погиб на взлете своей творческой активности полной энергии, больших планов и радужных ожиданий. К счастью, как говорил древнеримский поэт Овидий, «все изменяется, ничто не исчезает».
Сегодня редкий форум ученых обходится без упоминания его имени. Научная интеллигенция, друзья и коллеги явственно ощущают брешь в своих рядах… В том, что до сих пор нет ни улицы, ни даже переулка имени Якуба, никто не повинен, кроме нас, его коллег и друзей. Может, эти заметки напомнят соплеменникам: «Какой светильник разума угас! Какое сердце биться перестало!..»
Бу къоман бийца къонахий! Уьш мел бу, довр дац къоман сий!
Дала гечдойла Якъубна. Дала декъал войла и.

1 Тот не народ, у которого нет доблестных джигитов
И те не джигиты, которые не готовы пойти на жертвы ради своего народа.
(Подстрочный перевод с чеченского).

Вайнах, №1, 2014.

1 комментарий

  1. С большим интересом прочёл очерк профессора Казбека Гайтукаева о неординарной личности, подлинном интеллигенте, диссиденте Якубе Вагапове. Автор объёмно дал не только портрет яркой личности, но и самой эпохи, в которой было много изломов, фальсификаций и недосказанностей. Сегодня их надо исправлять. Мастерство автора помогает читателю глубже вникнуть в драму того времени и судьбу чеченского народа. Хотелось бы, чтобы автор продолжил работу в этом направлении – “О времени и о себе”. Большая, нераскрытая тема. Баркалла. Дала аьтто бойла.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх