Казбек Гайтукаев. Я рассказал морю, и море вскипело…

По многим параметрам творчества и личной судьбы Тауз Исс примыкаем к поколению чеченских писателей, которые родились в депортации и о своих литературных амбициях впервые заявили в 70-80 гг. прошлого века в объединении студенческой молодежи «Пхьармат» («Pharmat» – «Прометей»). Он разделял с коллегами идейно-эстетические принципы литературного объединения, поставившего себе задачей нести народу свет просвещения искусством художественного слова.
Однако творческая стезя, как и личная судьба Тауза, своеобычна и неповторима, как, впрочем, и у других его собратьев по перу.

Тауз родился в 1951 в Казахстане, куда «под корень» были депортированы чеченцы и большинство других северокавказских народов. В 1957 семья Исаевых вернулась в «возрожденную автономную республику вайнахов» (В. Аксенов) – в родное село Зонах (Sonah), что на берегу своенравной горной реки Орга (Аргун). Проучившись там первые восемь лет, Тауз среднюю школу окончил в Ростовской области, куда переехали его родители на временное место жительства…
В последующем свое образование, учась заочно, Тауз совершенствовал на историческом факультете Чечено-Ингушского государственного университета, в Воронежском институте искусств, на семинаре «Поэзия» Московского Литературного института им. А.М. Горького, который окончил в 1988 году. За это время он перебрал множество профессий, не чураясь непрестижной черной работы, трудился в геолого-разведывательной бригаде, на стройке, актером, учителем, журналистом, редактором и др.

Большую часть юности, молодости и взрослой жизни Тауз провел вне языковой среды родного народа, что не могло не сказаться на формировании его как личности и своеобразии его творческой биографии. Отчасти, думаю, этим объясняется преобладание у него текстов на русском языке.
Впервые как поэт он заявил о себе в тридцать лет в 1980-1982 гг. публикацией стихов в Шатойской районной газете «Ленинец». Подборки его поэтических опытов появлялись в коллективных сборниках: «Чтобы земле жить» (Грозный.1988), «Антология чеченской поэзии» (Москва. 2006). Спорадически его стихи публикуют толстые журналы: «Звезда Востока», «Литературная Абхазия», «Орга», «Вайнах», «Нана», «Маьлха-Аьзни»…
Судьба книг Тауза, как и его личная жизнь, складывалась далеко не гладко, о чем свидетельствуют и такие чисто внешние показатели, как география изданий его произведений и продолжительность пауз между ними…
Первый сборник его стихов «Пространство души» был издан отдельной книгой только к его сорокалетию под псевдонимом Тауз Итс (Грозный, 1991).

Потом была пауза длиной в две войны. Об этом периоде Тауз в автобиографии запишет так: «С 1995 по2008 годы жил в Абхазии, где издавал частную газету, а также несколько книг поэзии, эссеистики и прозы: «Горсть», «Грани», «Путешествие в полдень», «Линии».
«До пятнадцати лет, – признавался он там же, – меня воспитывали горы. После – бесконечная череда разлук. Три тринадцатилетия скитаний… Последнее тринадцатилетие разделило со мной море Абхазии, среди мертвой послевоенной тишины и блокады.
Сегодня снова (в который раз) вернулся, пытаюсь вернуться на Родину, встающую из пепла и руин двух «чеченских» войн». (Из автобиографии автора).

Перечисленные автором небольшие по объему и тиражу книжечки, изданные в Абхазии и Чечне, не привлекли к себе особого внимания критики, которого они, на мой взгляд, заслуживали. В них уже тогда обозначился круг проблем и особенности поэтической манеры автора, которые найдут дальнейшее развитие в последующем его творчестве.
Конкретно, ряд заявленных в них тем и сюжетов, а также посеянных в них идей и образов получили развитие в его рубежно-межевом «романе-светологосе» «Имя Родины» (2011, 2012). До появления этого романа Тауз был известен, в основном, в среде коллег и издателей и, пожалуй, в кругу любителей экспериментальной поэзии…
Именно с выходом в свет «романа-светологоса» пробуждается устойчивый интерес читающей публики к автору, кроме всего прочего, и потому, что в нем было много правды о последних войнах России в Чечне [1].
Естественно, каждый автор вправе сам определить рубежи, грани и этапы своего творчества, следуя индивидуально-неповторимой логике его внутреннего развития. При этом, однако, невозможно не учитывать и вехи, расставленные историей…

Несомненный факт – геноцид 44-го года разделил жизнь оставшихся в живых чеченцев старшего поколения на «до и после» него, так и бойня в двух последних войнах, унесших до четверти от миллионного населения Чечни [2] разделила жизнь нынешнего поколения на «до и после» нее, оставив неизгладимый след в его судьбе и памяти, сравнимый разве только с еврейским холокостом. Претерпели деформацию традиционный уклад жизни народа, его духовно-культурные ценности, последствия ущерба от которой еще не вполне очевидны и не до конца осознаны.
Глубинные изменения быта, психологии, морально-этических понятий и представлений нового поколения, соответственно, находят выражение в идейно-художественном содержании современного национального искусства: театре, музыке, песне, хореографии, живописи, скульптуре, архитектуре и, естественно, в литературе, создавая свой особый аккомпанемент времени, расставляя в нем свои вехи и выделяя свои этапы развития…

Так, в сборнике «Пространство души», составившем некий итог первого, по определению самого автора, тринадцатилетия отразились ожидания и настроения народа в период от «хрущевской оттепели» до «горбачевской перестройки».
Уже в названии книги обозначены предмет и параметры творческих иканий поэта. В центре его внимания – душа лирического героя, она же Вселенная и его Космос. В таком определении эстетической задачи автора явно просматривается философская установка древних: «Познай себя и познаешь весь мир». Поэт, таким образом, как бы приглашает читателя к соучастию в постижении следующего, высшего уровня истины: «измени себя», ибо только это и есть «прямой путь» к Совершенству через Слово, которое вбирает в себя идеи и понятия «…о мире, всепрощении и ненасилии»[3].

И здесь у автора имеются великие предшественники: Кунта-Хаджи – Лев Толстой – Махатма Ганди…
Говоря о литературных истоках творчества чеченского поэта, надо помнить его учебу на семинаре «Поэзия», полный курс которого он прошел в ИМЛИ. Видимо, оттуда россыпь осколков, реминисценций, цитат и образов в поэтических экспериментах Тауза, восходящих к поэзии символистов.
Оттуда же и его понимание творчества как иррационального, бессознательного процесса, о сложной природе соотношения образного слова и предметного мира, художественного вымысла и действительности. Для него, как и для символистов, не суть важны обыденные детали, но переживание неощутимого, неочевидного, неосязаемого…

Есть еще более общее и важное обстоятельство, делающее обоснованным сближение Тауза с символистами. Символизм как искусство декаданса (упадничества) возник в период общественно-политического кризиса в конце ХIХ – начале ХХ вв. сначала на Западе, во Франции и Бельгии, а затем и в России. Век спустя кризис повторяется, с кульминацией на момент распада советской империи, названный «геополитической катастрофой века» …
На это время повторного мирового кризиса, умноженного очередной чеченской трагедией, выпала судьба творить Таузу Исс, как, впрочем, и другим национальным литераторам и деятелям культуры, которые в большинстве своем без восторга приняли распад империи, самые тяжкие и острые «осколки» от которой обрушились на многострадальную Чечню, круша все, что стояло или не так лежало, неизбирательно зачищая население, так и не успевшее понять, в чем в этот раз его вина…

Тауза Исс одним из первых среди коллег ощутил толчки приближающейся катастрофы. Так, в риторическом обращении к согражданам он не без горечи и сожаления констатирует: «Апокалипсис и Всемирный потоп //Уже случились // спите спокойно (С. 131) [4].
Доминирующие настроения и идеалы общественного устройства, понимание роли и места поэта в искусстве у Тауза оказались сравнимыми с аналогичными идеями и идеалами французских и русских символистов, провозгласивших принцип «искусство для искусства». Но с поправкой на индивидуальность автора и характер восприятия им исторического момента.

Окружающий мир как данность в безграничности своих граней – событий, фактов, обилия красок, звуков – словом, неисчерпаемости сути своей – отражается в «Пространстве души» через призму восприятия поэтического Я как космос внутреннего мира героя, подчеркнуто не отделенного от автора.
Показательно, что первую свою книгу «Пространство души» автор предварил признанием: «Мои стихи – мое одиночество, рассказанное самому себе», обозначив тем самым круг своих интересов, в том числе и в области жанровых экспериментов – «Лабиринты», «Экзерциции», «Сказуемое», «Эссе», «Своенравная поэма».

В последней своей книге – «Чеченское солнце» – он дополняет «пространство души» лирического героя оригинальной трактовкой роли поэта и поэзии: «Поэт всегда изгнанник и пророк… Свобода понимается им как священная данность свыше… Он догадывается, что все кончится… Останется… слово, которым сотворен мир. Слово, которое от Бога…» [5]. В этих словах почти вся эстетическая программа сегодняшнего Тауза Исса…
У символистов предметный мир, реалии окружающей действительности, как было сказано, часто служат поводом и средствами проникновения в сферу непознаваемых, неясных, неизъяснимых видений и ощущений, когда в недрах иррационального рождаются образы реальных чувств и впечатлений.
У Тауза Исса: «Пространство души – бесконечность // А тело пребудет в земле // И Млечное поле и Поле земное // Как две бесконечности будут со мною» [4].
Поэт для воспроизведения сложных еще не вполне определившихся ощущений и переживаний погружается в образный мир иносказаний, развернутых метафор…
Сегодня число очередного молчания,
Упавшего мне в душу каменной пустыней. (С.21).

Речь об одиночестве, но не только. В который раз ожидаемое не случилось, и это приносит разочарование на грани отчаяния. Для автора главное – убедительность образа, переживаемого лирическим героем чувства не в лучший момент его жизни…
Например, из следующих замысловатых строк:
Где стаи листьев смяты в мякоть почек,
В мои глаза вливается рассвет –
следует, что лирический герой реально ощущает приближение весны («Листья смятые в мякоть почек») в момент, когда в его «глаза вливается рассвет», вполне очевидно – ранним утром. И хотя он еще не определился, как ему отнестись к этому природному явлению, картина обновления («рассвет», «весна», «утро») внушает надежду и настраивает его в своем одиночестве на ожидание чуда – не все потеряно, и счастье возможно… (С.20).

Тема одиночества сопровождает все творчество поэта, ею пронизаны почти все жанры его поэзии.
Создается впечатление, что автору доставляет некую усладу состояние одиночества, которое, однако, не всегда представляется соразмерным переживаемой ситуации:
Одиночества прошу в одиночестве // В слишком понятном мире людей // Непонятны понятные истины // И опять ухожу в одиночестве // В одиночество одиночества (С. 17)
Особенно жалобно эта тема звучит в его следующем двустишии:
У подоконника, как у последнего пристанища,
Я приютился, закрыв себя спиной. (С. 36)

Между тем, в одиночестве чеченского поэта нет ничего от сплина английского барда Байрона или от чувства тупика и безысходности символистов, хотя оно традиционно воспринимается в литературе в целом и сохраняется у Тауза, в том числе, как форма ухода от действительности в искусственный мир иллюзий и мечтаний.
Лучшее из одиночеств // одиночество, разделенное с звездами…// горизонтом птицей // тихой женщиной…// с самим собой… // Одиночество – бесценный божественный дар // Оно защищает нас от превратностей судьбы, суеты и обмана… // Оно последнее // самое верное пристанище. (С.118-119)
В дальнейшем прояснится, что одиночество – это и момент душевного состояния, и условие рождения из космоса Тишины пространства Слова. Говоря прозой, оно, кроме всего прочего, трактуется автором как необходимое условие творческого процесса – «ада и рая» поэта…
Поэтому объяснимо, почему его одиночество сопряжено с образами молчания, уединения, покоя, тишины…

Не говорить хочу с тобой – //Хочу молчать // И в молчаливости немой // Все понимать. (С.36)

Ряд стихов в «Пространстве души» посвящены женщине. При этом у автора нет развернутого, завершенного образа возлюбленной и нет представления о ней, как о единственной…
Уходит женщина, уходит // В час пик по городу пустому // И в сердце горестном уносит // Отчаянный и нежный крик (С.12).

Поэт, как правило, сосредоточен на том, как и что переживает лирический герой, о переживаниях его пассии остается только догадываться…
Стихотворение без названия (и без знаков препинания!) «Ты сотворена из тишины…» – одно из лучших в его лирике о романтических отношениях мужчины и женщины. Интересно, что в стихотворении чувство не названо по имени, как это принято в по-европейски цивилизованной поэзии.

Ты сотворена из тишины // Из дыма майских вечеров // Из белых вьюг январских дней // Из сумерек в часы заката// И в час добра и в дни утопий // Ты первая в ряду имен // Всех женщин мира и времен// В минуты беглого виденья // Когда во мне созреют гроздья // Легчайшей ветхой тишины…// И все что было до сих пор // Разлукой было и тоскою // И все что будет с этих пор // Одним лишь словом назовется // Но это слово будет вечно // Единой тайной от людей // Оно // то слово // пусть отныне // Для нас всегда // не-про-из-не-се-нно // Молюсь я памяти твоей // И тишине молчащих глаз // В нас эхо прошлого звучит // В нас голос будущего бьется. (С. 28-29)

Интонация клятвы лермонтовского Демона здесь не представляется инородной. Вместе с тем, стихи чеченского поэта оригинальны и звучат искренно, как молитва.
На наш взгляд, эти строки Тауза Исс не уступают по красоте, силе и глубине чувства многим лучшим образцам этого жанра не в одной только национальной литературе…
Сдержанность и недоговоренность в выражении эмоций не означает их отсутствие или скудость. И дело тут не только в естественном целомудрии и ранимости романтического чувства, которое сторожится публичности…
Думается, здесь в характере лирического героя нашло выражение своеобразие национальной ментальности, предусматривающей сдержанность в проявлении «сердечных тайн», как и соблюдение традиционной дистанции в четыре шага, которой молодым в идеале полагается придерживаться на rendez vous.

Кроме того, нельзя исключить, что благоговейное сакральное отношение к Женщине в творчестве чеченского поэта восходит к еще более древним глубинам: к матриархату, временам Ц1ен Нана – Матери Огня, Дома, Хин Нана – Матери Воды, Меха Нана – Матери Ветра…
Между тем, лирический герой Тауза Исса – персонаж вполне узнаваемый. Он убедительно вписан в современную действительность, с очевидной неустроенностью его личной судьбы, дискомфортом одиночества и далеко не идиллически складывающимися взаимоотношениями между Ним и Ею.
В круговерти чередующихся встреч и расставаний он глубоко переживает драму неизбежных потерь и разочарований, но стоически переносит их. И беспрестанно ищет, искренно веря, что найдет. Тут ему в помощь приходит и народная мудрость, позволяющая «искать жену, пока не найдет. Выходить замуж, пока замужество не устроится» («Зуда ялайе – зуда тарйаллалц. Маре г1уо – маре тардаллалц»).
В форме стихотворения без названия «По дороге…» (большинство стихотворений Тауза Исса не имеют названий…) можно предположить покушение автора на симфонию «Про Любовь». В нем поэт в жанре легенды с элементами эпического сказа поведал о чистом и сильном чувстве, способном преодолеть любые земные препятствия:

По дороге
прямой, как экватор,
Ровно посередине Земли
Шел я к тебе.

В развернутой метафоре чеченского поэта почти дословно озвучен фрагмент сюжета из замечательной народной легенды о силе дружбы, где приговоренный к смерти (…) выживает от тепла костра, зажженного другом на дальней скале:
…Сквозь туннели, сумрачные и затхлые, // Выходил на завороженный берег моря, // Кто-то зажигал мне на скалах // ночные костры. //Я, конечно, знал, что их зажигала // Ты». (С.37-38)

Там же можно уловить и отголоски горьковской легенды «Девушка и Смерть», где сама Смерть отступает перед силой чувства Девушки… Правда, герой Тауза, «опоздав всего лишь на мгновение», не застает возлюбленную в живых. Тем сильнее эффект завершающих строк, звучащих как обет перед лицом горькой, невосполнимой утраты: «И увидев тебя, // Буду все-таки, // Все-таки // Счастлив». Вопреки Смерти…
Общий эмоциональный настрой легенды Тауза, наполненный позитивной жизненной энергией, в совокупности с отмеченными схождениями, делает правомерным ее сопоставление с приведенными выше шедеврами, полными жизнеутверждающего пафоса, высокой духовности и нравственной красоты.
По идейно-эмоциональной значимости в «Пространстве души» особое место занимает тема Родины. Она у поэта очень личная, заветно-заповедная. В стихотворении «Родина», написанном свободным стихом в перебивку с прозаическими вкраплениями, он обращается к Ней в форме письма к любимой женщине, но еще более трепетно и нежно:

«Ты для меня была слишком сокровенна // чтобы писать тебе…// Сколько раз на чужбине мне снились // твои горы Аргун твое небо // Это были пронзительно красивые сны // но не красивее чем ты…// О тебе еще так мало сказано Родина // Я всегда боялся говорить о тебе // Мои невыплаканные слезы о тебе // пусть останутся со мной // Прости меня Родина // Прими мое одиночество» (С.103-104)

Тауз в поисках адекватных форм для выражения внутреннего мира своего лирического героя обращается к жанрам с открытыми параметрами: верлибру, белому стиху – без рифм, без строгого строфического деления текста и без знаков препинания – явление достаточно распространенное и в современной русской поэзии… Не всегда и не у всех авторов оно является небрежением к грамматике, а служит приемом для обхода структурных строгостей устоявшихся жанров, так как знаки препинания, куплеты, строфика и прочие атрибуты классического стихосложения им представляются излишней помехой «потоку сознания», естественному выражению чувств, иначе говоря, стесняют свободу творчества.
Ориентация Тауза на поэтику символистов наблюдается также в частом использовании им «сплошного текста» и особенно в малых стихотворных формах: моностихе, двустишье…

«Муравьиный рассвет расползается,//Тащит добычу – Солнце» (С.8). Или: «Я храню молчаливость // Над росписью лиц» (Там же). Или: «Окна наглухо зашторены черным.// Пожалуйста, дайте посмотреть ночь» (С.27). «В коленопреклоненном мире // Взойдет бунтующий закат» (С.51). «Перед тем, как предать себя, // Напиши письмо в свою юность» (С.70).
Как показательный пример символизма, историки литературы приводят замечательный моностих Валерия Брюсова «О закрой свои бледные ноги»…
Тауз тоже экспериментирует над однострочными стихотворениями (как у символистов): «Вечерняя звезда трубит покой» (С. 36). «Настанет день// когда меня не станет…» (С. 64). «Какпрекрасночеловеческоелицо» (С.90).

Было бы неправильно исключить из источников жанровых новаций Тауза образцы малых форм национального фольклора, сохранившихся как загадки, пословицы, поговорки, считалки, речевки, скороговорки, речитативы, частушки, задорные стихотворные пикировки с рифмами и без (род буриме) и др.
Общее впечатление от «Пространства души» как от посещения мастерской скульптора-монументалиста, когда работа по ваянию главного творения автора завершена, но еще не все леса убраны и еще не весь строительный мусор сметен…
Когда говорят пушки, музы молчат.
Пауза после «Пространства души» и новыми публикациями Тауза длилась более полутора десятка лет. Его произведения второго, можно сказать, абхазского периода увидели свет в Сухуме и Грозном уже после двух «чеченских» войн: «Путешествие в полдень» (Грозный, 2007 г.), «Линии».(Сухум, 2008 г.), «Горсть» (Грозный, 2008), «Грани»…

В них нашли отражение испытания, выпавшие на долю писателя, выбравшегося в числе оставшихся в живых соплеменников из-под «руин и завалов» на Берег приветливой Абхазии – Апсны – «Страны души», которая и сама еще не вполне оправилась от недавней братоубийственной войны…
Строки: «Из ада в сад,// Из сада в ад,// Из ада в ад.» («Линии». С.43.) –лучше всего передают внутреннее состояние лирического героя Тауза, который на фоне новых декораций – под новым звездным небом, где Млечный путь называется «Ассара рымья», у дружеского Берега, у Моря мечтал обрести мир и покой и «плыть в свою Атлантиду», но тиски «блокады», «блокпосты», «железные птицы» не дают забыться, уйти от тяжких дум и воспоминаний.
Это время он фиксирует как «Время комет и молитв,// Безответных молчаний,// Пепла и горького хлеба,// Хулы и наветов,// Тоски и тоски» («Горсть». С. 12).
Травмированное сознание лирического героя, травмированное физической непреодолимостью реального зла, ищет выхода и спасения внутри себя, внутри «пространства души». Но это не тривиальное бегство от действительности. И, тем более, не стокгольмский синдром. Хотя налицо пораженческая психология гордого человека, не смирившегося перед очевидным поражением…

Тауз как бы погружается в разбалансированный мир души своего героя с тем, чтобы рассмотреть в ней новый ресурс для восстановления единой прежде картины его мироощущения… С этой целью он обращается к традиционным национальным идеалам, расширенным близкими по духу историко-культурными и духовными ценностями абхазского и других кавказских народов.
В посвящении «Л» перечислены главные из них:

Тобой, как Ангелом храним, // У стен священного Кавказа, // На берегу, в саду, Эдеме, // В блокаде, в нашем тихом доме, // На рунах волн и гор стопах, // Читал я письмена и знаки, // Судьбы, Отечества, Видений. («Линии». С.45) [6].

В системе его образов-символов – Море, Берег, Атлантида – особое место занимают Горы. Картины и пейзажи Кавказских гор для смятенной души лирического героя создают атмосферу покоя и защищенности. Ведь в Абхазии они – те же горы его родной Чечни. Их продолжение.

«Меня воспитали Горы», – признался поэт в автобиографии. И он помнит традицию: «… Горцы, с Родиной прощаясь,// Горсть земли вшивают в шрамы» («Горсть». 51) [7].. Он знает: физические «шрамы» и, что особенно важно, «шрамы» душевные не страшны, когда с ним «горсть родной земли», когда не утрачена связующая с Родиной духовная связь.
Поэтому мысль об объединяющей общности «хребта единых гор» предполагает не только гарантию защиты для всех народов Кавказа, но вселяет надежду на всекавказское возрождение на основе единства духовно-нравственных и культурных скрепов.
Эта мысль воплощена и в стихотворении поэта «Вершины»:

Их бури и метели изваяли,// Лицом к лицу с вершинами стою.//… Пока они стоят, мир будет длиться,// Как символы высокой красоты,// Они сияют, реют и зовут,// И стерегут покой и мир в сердцах.// Как хорошо, что есть они и будут,// Встать утром и увидеть их – награда,// Да здравствуют вершины в нас самих! // И те, что над горами пламенеют.// … Уходит все, они стоят всегда,// Как самые высокие мечты,// Что в нас живут, напоминая нам,// Нас же. Однажды, сквозь череду событий, В нас тоже засияют – вершины. («Линии». С.12-13)
В оптимистическом в целом настрое стихов Тауза абхазского этапа заметно острее, чем в его довоенной лирике, проступают мотивы отчаяния и безысходности, особенно, в «сквозных темах» тоски и одиночества, порожденных неясностью и неопределенностью его статуса на новом месте: «кто я здесь, паломник, путник, сын…» («Горсть». С. 52.).

По-новому звучат и мысли о жизни и смерти, о бренности бытия и предопределенности судьбы. Теперь в них нет ни тени рисовки, или от желания показаться поэтом, предающимся на досуге отвлеченным философским размышлениям о вечности и бесконечности времени и пространства…
Думается, у героя Тауза был и особый мотив для драматических переживаний  – это когда он, жертва и свидетель геноцида, пребывая в безопасном отдалении от схватки, где «кровь черкесская текла», ясно представлял себе масштабы происходящего в Чечне, с одной стороны, и, с другой, – трезво оценивал ничтожность собственных шансов для реального облегчения участи соплеменников…
Как вершина айсберга, так моностих поэта, которым открывается сборник «Горсть», наводит на мысль о силе и глубине его переживаний, обусловленных непрекращающимся кровопролитием на его Родине:
Я рассказал морю, и море вскипело
Какой силы должен был быть эмоциональный заряд рассказа, чтобы «море вскипело»?..
Иносказание здесь призвано подчеркнуть силу чувств лирического героя, по своему накалу сравнимых со слезой лермонтовского Демона, прожегшей насквозь камень.
Автор не торопится раскрыть мотивы, вызвавшие у его героя столь острую реакцию. Чему у него могут быть свои причины, в том числе и порядка личной безопасности.
На этом этапе Тауз часто обращается к образам Тишины и Молчания. «Молчание» нередко персонифицируется как Безголосый.
О главном лучше молчать…//Молчать неумолкая… (Линии. С.14).

Иносказание как эффектное средство художественной выразительности используется автором в качестве приема подсказки, намека на факты и события, о которых «рано говорить» или «лучше молчать… молчать неумолкая».
Мучаясь от того, что не может определиться с дилеммой – «Борец, скиталец, узник и беглец», автор не договаривает, что для него «главное, о чем лучше молчать…».
Автор не углубляется в расследование причин войны и определение в ней роли «главных действующих лиц». Тем не менее, свой взгляд на войну как на абсолютное зло, как на страшное «стихийное бедствие» для народов он выражает прямо и открыто.
Ответ и на другой вопрос – почему все-таки «лучше молчать», хотя душа рвется «молчать неумолкая» – также не является тайной за семью печатями…

Литература:

1. Ж. «Вайнах», 2012, № 4. С. 38 – 44
2. Алироев И.Ю. Конференция Лермонтова в Грозном. Гз. МС № 51 от 3 июля 2013.С.3.
3. Тауз Исс. Чеченское солнце. – Грозный, 2014. С. 68.
4. Тауз Исс. Пространство души. – Грозный, 1991, С. 32. Впредь ссылки на это издание даются в тексте: в скобках указывается страница.
5. Тауз Исс. Чеченское солнце. С. 36.
6. Тауз Исс. Линии. – Сухум, 2008.
7. Тауз Исс. Горсть. – Грозный, 2008.
8. Тауз Исс. Грани. Эссе.
9. Тауз Исс. Имя Родины. Роман-Светологос. – Сухум, 2012. – 740 с.
10. Тауз Исс. Звезда Кавказа. Психологическая драма. Ж. Вайнах, №11 –   Грозный, 2012. С. 59-75.
11. Тауз Исс.  Къилбаседа. Психологически драма. – В кн.: Нохчийн драматурги. 1V том. – Соьлжа-Г1ала, 2013.С. 359-388. (На чеч. яз.)
12. Тауз Исс.  Хьо ма да адаме. Пьеса-буффонада. Ж. Орга, №7. – Грозный, 2013. С.23-39. (На чеч. яз.)

Вайнах, №6, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх