Казбек Гайтукаев. Об истории одной публикации

В четвертом номере журнала «Орга» за 1966-ой год (тогда еще альманах) была опубликована моя статья о творчестве А. И. Полежаева. Но еще накануне развернулась нешуточная борьба тех, кто был «за» и «против» этой статьи. Об этом разговор.

Для любознательного читателя может представить интерес история одной публикации, в которой были задействованы персоны, которые, как мне тогда по наивности думалось, ни с какого боку в ней не должны бы участвовать: от почти всех членов правления СП ЧИАССР и до обкомовских бонз – от начальника отдела агитпропа до первого секретаря ОК. Не по своей воле в ней пришлось поучаствовать и преподавателям кафедры русской литературы ЧИГПИ, где тон задавал доцент Виноградов Б.С. Если быть кратким, он-то и был главным инициатором недопущения к защите моей диссертации на всех этапах ее, не лишенного драматизма, продвижения к финалу…
Кандидатская диссертация мной была выполнена в аспирантуре при кафедре истории русской литературы МГПИ им. В.И. Ленина и там же рекомендована к защите. Все необходимые документы со всеми подписями и печатями были полностью оформлены и представлены в срок. Сложности начались из-за второй публикации, без которой, по инструкциям ВАКа, защита не могла состояться.

Первая статья – «Горцы в поэзии А.И. Полежаева», одобренная Ученым советом кафедры вместе с трудами других аспирантов, вышла в свет в «Ученых записках…» (Т.248. М. Изд-во «Просвещение», 1966). Она-то, как выяснилось, и взбудоражила грозненских единомышленников Б.С. Виноградова, оказавшихся сверхчувствительными к стерильности большевистской идеологии, под зыбким прикрытием которой они сошлись, в данном случае, чтобы не допустить в печать второй моей статьи – «М.Ю. Лермонтов и А.И. Полежаев», которую я, как оказалось, опрометчиво сдал в «Известия» ЧИ НИИИЯЛ.

Насколько острой была эта «чувствительность», можно судить по неожиданной для меня реакции моего бывшего преподавателя В.И. Харчевникова, с которым в мою бытность студентом мы были чуть ли не за панибрата. Я, было, обрадовался, узнав, что именно он назначен «ответственным редактором» очередного тома «Известий». Но, как оказалось, радость моя была преждевременной. Миловидная редактор «Чечено-Ингушского книжного издательства» бальзаковского возраста (не припомню ее имени), передавая мне набранные и отредактированные гранки статьи, не без сожаления сообщила, что Владимир Иванович отказался подписать том, если из него не уберут статью имярека, т.е. мою… «Известия» вышли без моей статьи. Угроза срыва защиты диссертации не только в срок, но и в ближайшей перспективе не была пустой.

Надо сказать несколько слов о ситуации, складывавшейся в ЧИАССР после восстановления автономии в 1956 году. Как известно, власти колонистов Грозненской области яростно противились самой идее чечено-ингушской автономии и всячески препятствовали возвращению репатриантов, исконных хозяев, земли на историческую родину.
Между тем, группа из махровых патриотов, пользовавшихся особым доверием обкома и часто выступавших в роли экспертов в вопросах истории, культуры и нравов автохтонного населения, продолжала усердно корпеть над «научным» фундаментом по обоснованию и, соответственно, оправданию геноцида чеченцев и ингушей 1944- 1956 гг. Даже ХХ-ый съезд, разоблачивший «культ личности» и признавший преступлением Холокост народов Северного Кавказа, Поволжья и Крыма не мог унять античеченский энтузиазм местных идеологов и колонистов, обретших задаром «и стол, и дом» в опустевших чеченских селах и городах. Поощряемые местной властью, они в августе 1958 года вышли на античеченский погром… И их же стараниями в 1982 году был организован праздник под фейковым предлогом «200-летия добровольного вхождения Чечни в Россию».
По негласной установке обкомовской верхушки, колонистам было запрещено под каким бы то ни было предлогом высвобождать жилища чеченцев в городах и селах, более того, им не велено было даже продавать дома и подворья их прежним владельцам.

В Грозном чеченцев и ингушей не прописывали и на работу не принимали, хотя кругом вывешивались объявления: «Требуются…Требуются…Требуются». Долго не убирались из фундаментов свинарников, с площадей и бордюров городских улиц надмогильные плиты-чурты, которыми они были вымощены. Что, в свою очередь, вызывало открытое возмущение со стороны репатриантов…
В этой атмосфере жесткого сопротивления колониальных властей восстановлению автономной республики моя диссертация была всего лишь рядовым эпизодом среди множества других. Адепты идеологии зачистки Кавказа «с корнем вон» (Николай I) в качестве сильного аргумента препарировали и комментировали «кавказские тексты» «отданного в солдаты» (А.И. Герцен) поэта А.И. Полежаева (1804-1838), который, как это часто случается и с сегодняшними «либералами», в верноподданническом угаре воспел подвиги «воинов полночного царя» и, как никто другой из современников, уже тогда создал такую концепцию характера горца (ЛКН – по нынешнему), что любые формы расправы над ним не должны были казаться излишними: «…Его стихия кровь и бой…насильство, хищность и разбой… и безначальная свобода». Определения поэта – «поклонники аллы», «дикая орда», «звероподобный народ» – как нельзя лучше должны были подтвердить правильность страстно ожидаемого колонистами со времени «покорения» Кавказа – постановления «партии и правительства» об «окончательном решении чеченского вопроса» от 1944 года.

Сохранением именно этой концепции, теперь уже спроецированной на вайнахский этнос, были озабочены обкомовская номенклатура и активисты-выразители вековых чаяний колонистов. В официальных документах и печатной продукции отныне образ чеченца не должен был выходить за рамки заданной ими парадигмы. Малейшие поползновения отклониться от облюбованного ими образа народа – «врага народа» – жестко пресекались.
Я тогда еще не в полной мере ведал о масштабах трагедии чечено-ингушской интеллигенции, попавшей под жернова Большого террора 1937 года. Даже после реабилитации над вернувшимися в живых из «Гулага» национальными учеными, писателями, историками был установлен жесткий контроль, дабы они, чего доброго, не выдали в свет чего-то такого, что не посвященного в тайны национальной политики грозненских охранителей обывателя подвигло бы к неожиданному прозрению: Да они «не такие звери, какими мы их привыкли почитать!..» (П. К. Услар. 1816–1875).

Навскидку несколько примеров.
Обком не позволил в городе поставить памятник герою Гражданской войны А. Шерипову, о котором в довоенных учебниках истории писали как о «командующем чеченской Красной Армией». Казалось бы, человек воевал за Советскую власть и за нее сложил голову. Непосвященный читатель может подумать, что проект был неудачным. Наоборот, он был великолепен. Изваял его талантливый русской скульптор А.Н. Сафронов, не заржавевший грозненским «патриотизмом». Обкомовские были впечатлены настолько, что запретили ставить памятник не только в центре столицы, но и где-нибудь на ее окраине. «Такого памятника нет даже Петру I», – был их вердикт.

Ханпаша Нурадилов в неполные свои 19 лет был удостоен высокого звания Героя Советского Союза, которое редко кому давалось в пору отступления. «Известия», «Красная звезда», газеты и «листовки» дивизий и полков разносили по фронтам весть о подвиге «храбрейшего из храбрых, отважнейшего из всех отважных» (Из листовки политуправления Донского фронта). Н. Сергеев (псевдоним Николая Ивановича Штанько, корреспондента «Известий») тогда же, по свежим следам, посвятил «воину-богатырю, витязю, овеянному былинной славой древнего Кавказа», замечательную поэму «Солнце в крови», незаслуженно забытую и недооцененную до сих пор местными историками литературы. В то время не могло быть и речи о ее публикации, да и после восстановления, как тогда думалось, исторической правды об оклеветанном «враге народа», она увидела свет не сразу. В Грозном «богатырский подвиг героя» тоже был отмечен небольшим невзрачным бюстиком из серого камня, начисто лишенным «лучших черт доблестного чеченского народа» (Из той же «Листовки»). Да и тот после «зачистки» республики от вайнахов был помещен в «красный угол» колонии для малолетних преступников, где и затерялся.
Зато сам герой был приписан к Дагестану и там, к чести дагестанских поэтов, на тридцати трех языках, каждый на своем родном, его славили как своего национального героя.
Показательный случай произошел с Эдуардом, сыном классика чеченской литературы Арби Мамакаева, когда он во время первой «чеченской» войны повел кого-то из «федералов» в музей имени своего отца. Увидев на стенах портреты чеченцев, обвешанные орденами и медалями за участие в ВОВ, они опешили: «А разве чеченцы воевали с немцами?» (Вопрос на засыпку: какое напутствие получали солдаты перед отправкой на усмирение Ичкерии?!)

Общеизвестный факт: на всех уровнях власть предержащих наглухо замалчивалось участие вайнахов во второй мировой войне на стороне СССР.
В 1957 году (годом раньше состоялся ХХ съезд, признавший преступлением депортацию народов СК) была опубликована документальная повесть русского советского писателя С.С. Смирнова (1915 – 1976) «Брестская крепость». Ни в первом ее издании 1957 года, ни втором от 1965 года в числе защитников Бреста не было названо ни единого имени из почти трехсот призванных из Чечено-Ингушетии.
Классик чеченской литературы Халид Ошаев (1897 или 1898 – 1977) отыскал и назвал поименно 275 наших земляков – защитников Брестской крепости, более 240 из них – чеченцы и ингуши (историк М. Музаев приводит другие цифры: до 400!) Списки, оформленные по всем правилам анкетирования, Халид Дудаевич отослал коллеге с поздравлениями по случаю получения им Ленинской премии (1964). Ответа не удостоился.

Его книга «Брест – орешек огненный» долго блокировалась стражниками образа «злого чеченца», при жизни автора она так и не увидела свет.
О том, что вытворяла советская цензура над произведениями национальных авторов, можно писать диссертации. Их попытки сказать слово правды о реальной жизни соплеменников даже под флером идей «о дружной семье братских народов» и «советского гуманизма» нередко пресекалась без объяснения причин…
Произведения, создававшиеся в этих условиях, без сомнения, с полным правом можно считать настоящим подвигом национальной интеллигенции – подвигом во имя защиты культуры, нравственно-этических и духовных ценностей народа, его истории. В первом ряду писателей-борцов с системой вслед за Х. Ошаевым смело можно назвать многих его коллег.
Мало кто знает, какую борьбу выдержал другой классик чеченской литературы Мамгомед Мамакаев (1910 – 1973) в процессе издания им романа «Зелимха» (1968).
Виноградов Б.С., идейный и, как выяснилось, организационный глава махровых патриотов, специально назначенный ему в качестве «внутреннего рецензента», винил писателя в «героизации разбойничества». Одного этого было достаточно, чтобы не допустить роман к печати. Рецензент с иезуитским ехидством отмечал в своей рецензии, что в портрете «абрека», созданном писателем, «отсутствует щербинка между передними зубами, а в полицейском протоколе она зафиксирована…». Непорядок. Противоречит исторической правде…
На русском языке роман «Зелимхан» при жизни автора не был допущен к печати. Надо сказать, что и докторская диссертация Виноградова «Кавказ в русской литературе…» (1966) тоже не дошла до защиты.

Как видно из выше приведенных примеров, состязание, мягко говоря, между обкомовскими «лауреатами» и чеченской интеллигенцией имело длительную историю. И, к сожалению, без всякого на то моего волеизъявления оно продолжилось вокруг статьи, предложенной мной альманаху «Орга», где в то время главным редактором был Магомед Мамакаев. Если до того схватки между ними происходили дистанционно, то в случае с моей статьей произошел контакт, замыкание… Но об этом чуть ниже.
Выход очередного, четвертого номера альманаха, куда был помещен отрывок из главы моей диссертации – «Две тенденции…», в переводе Ахмада Сулейманова, подозрительно долго затягивался. Из «достоверных источников» я узнал, что Борис Степанович, разузнав, что последняя перегородка к моей защите вот-вот может упасть, зачастил к единомышленникам во властных коридорах. Туда же раз за разом вызывали и Магомеда Мамакаева. И каждый раз, по его немногословной просьбе, я приносил ему – сначала документы об успешном окончании аспирантуры и решения кафедры с рекомендациями диссертации, потом – отзывы научного руководителя и «внешнего» оппонента и, под конец, – предварительные отзывы «назначенных» оппонентов, давших согласие выступить на защите…

Подробности перипетий с публикацией в «Орге» позже я узнал от Магомеда Обуевича. Виноградов настаивал на исключении моей статьи из альманаха как искажающей облик «революционного» поэта, «преемника декабристов» и прямого предшественника «разночинной демократии», который якобы оттеснил, отодвинул даже Пушкина, Лермонтова и Бестужева-Марлинского в изображении подлинной натуры ЛКН (лиц кавказской национальности, по-сегодняшнему).
Именно под этой, фактически шовинистической, концепцией в середине прошлого столетия на зачищенной от вайнахов земле, по инициативе той же группы махровых патриотов, в центре Грозного торжественно был возведен памятник пииту-одописцу захватнической политики царизма – памятник, какого здесь не удостоился даже Пушкин, «открывший Кавказ…» (В. Белинский).
Магомед Мамакаев решительно не соглашался с Виноградовым и группой его поддержки. Партийным бонзам из окон предъявлял все переданные мной ему документы с печатями и подписями известных авторов учебников истории русской литературы для вузов, ученых с мировым именем. Видя слабость своей позиции против московских светил науки, обкомовский лауреат просил передать мою диссертацию для обсуждения на кафедру литературы ЧИГПИ, где он, как ему, видимо, представлялось, был главным зурнистом.
Главный редактор «Орга» резонно возразил: «Чем преподаватели кафедры местного пединституа лучше московских ученых, докторов и профессоров? Статья поступила к нам, она на чеченском языке, мы ее и обсудим, если надо…». Мне тет-а-тет посоветовал: отдай, пусть обсуждают.

На расширенном заседании Правления СП ЧИАССР статья была обсуждена и единогласно одобрена. В довоенном моем архива была выписка из протокола того исторического заседания с выступлениями Х. Ошаева, М. Мамакаева, А. Ведзижева, М. Сулаева, С. Чахкиева, М. Дикаева… Всех не припомню. «Выписка» вместе со всем моим архивом и библиотекой не сохранились – все было уничтожено в результате двух последних истребительных войн России в Чечне.
Кафедра Русской литературы ЧИГПИ тоже в полном составе обсудила диссертацию. Никто против диссертации не выступил. Видимо, сказался авторитет отзывов и рекомендаций столичной профессуры. Сам Борис Степанович решился всего лишь на робкий вопрос: вот, мол, у Пульхритудовой (автора небольшой статьи в «Ученых записках…» периферийного издательства) иная, отличная от вашей, позиция?» Я легко доказал, что дело обстоит наоборот, потому как она, как и я, основывается на оценках Белинского стихов и личности Полежаева…

Помню, как малозаметную, на первый взгляд, но очень важную в условиях господствующей идеологии вставку предложил внести в протокол решения кафедры доцент А. Тененбаум: «… диссертация написана в полном соответствии с марксистско-ленинской методологией». Этим кафедра удостоверяла, что автор диссертации не националист.
И после всего этого, продолжая пробивать свою концепцию о «революционном поэте-демократе», Виноградов не прекращал обивать пороги обкомовских кабинетов. Однажды он, выходивший из кабинета агитпропа, что называется, носом к носу встретился с М. Мамакаевым, выходившим из кабинета первого секретаря. Позже Магомед Омаевич рассказывал: «Вот! – от неожиданности встречи почти вскрикнул он , – вот увидите, завтра на шею Полежаева повесят селедку… «Во! – в тон, машинально указывая на него рукой, ответил я, – хорошо, что ты это сказал! Теперь я буду знать, кто селедку повесил …» И разошлись, не прощаясь.

Злополучная статья, наконец, была опубликована. И произошло это благодаря сильной и своевременной поддержке членов Правления Союза вайнахских писателей, порядочности и честности преподавателей кафедры русской литературы ЧИГПИ и, главное, гражданскому мужеству и принципиальности главного редактора альманаха Магомеда Мамакаева.
Но, как вскоре выяснилось, это была не полная победа. Дальнейший путь к защите оказался усыпан не камешками, а валунами. Схватка, расширяясь географически, растянулась во времени на пять долгих лет. И защита состоялась не там, где я писал диссертацию и где она трижды была одобрена к защите, а в Грузии, в Тбилисском государственном университете, на кафедре истории русской литературы Вано Семеновича Шадури в 1971 году. Но схватка продолжилась и после… Продолжается и теперь «на фоне непреходящего прошлого». Впечатление такое, что она (схватка) никогда не кончится…

Вайнах №3 печатная версия, №9 электронная версия.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх