Хасан Туркаев, Хеда Сельмурзаева. Язык и наше культурное наследие

Он, наш родной чеченский язык, данный нам Всевышним, прошедший сквозь шквальные огненные века, но не растерявший на этом пути ни толики своего словарного запаса, оставил нам в наследство изумительные шедевры устного словесно-образного восприятия и осмысления действительности. Эта культура народа многослойна и величественна. Если начало ее летоисчисления условно отнести ко времени возникновения нартсткого эпоса северокавказских народов, в их числе и чеченского (I в. до н.э.), то прошедшие после этого исторического рубежа эпохи отмечены интенсивным формированием особой и неповторимой, ясной и гуманной системы, в пластах которой трансформировались история и философия народа, спрессовано его художественное сознание.

Это открытие мира народом произошло на чеченском языке.

Если учесть, что на драматических поворотах истории утеряны или сильно деформированы многие ценностные представления народа, то тем большее восхищение у просвещенного мира вызывают его духовные сокровища, что дошли до наших дней. В них прочитываются художественное освоение мироздания, представления человека о своем внутреннем мире, его стремление соответствовать гармонии окружающего мира. В языковом, фольклорном наследии, материальных памятниках культуры, нравственно-этических воззрениях народа, по мнению известных ученых России, слышны отзвуки великих культур Передней Азии, Ближнего и Среднего Востока, Греции, Персии, средневековой Европы и России.

Труды выдающихся археологов Е. Крупного, Р. Мунчаева, В. Марковина, В. Козенковой, М. Багаева, этнографов Б. Далгата, Я. Чеснова и других ученых убеждают нас в том, что длительный исторический процесс формирования у народа ценностей и норм, верований и образов, знаний и умений, обычаев и языка, художественного мышления образовал огромный пласт культуры, на котором позднее возникли ее новые формы, запечатлевшие характеры эпох, поиски народом общенациональной идеи самосохранения.
Все это осмыслено на чеченском языке.

Эпоха разложения родового строя и последовавшая затем «военная демократия» во многом способствовали индивидуализации образа человека в фольклоре, придали ему качественно новые черты: он уже начинает становиться выразителем народного идеала. Нартский эпос – новая ступень эпического творчества чеченцев. «Несмотря на свою мифологическую основу, – писала профессор У.Б. Далгат, – нартсткие сказания содержат много исторических реалий: поступки эпических героев определяются общественной психологией, интересами и нормами (Далгат У.Б. Типовые черты нартского эпоса. М. «Наука», 1975, с. 213).
Это было важным идейно-художественным достижением эпоса, своеобразно запечатлевшим образы защитников слабых от насильников. Вот, например, как нарисован образ женщины в сказании «Как умерли нарты» (запись, сделанная весной 1965 г. в горах Шатоя): «У речки, протекавшей мимо кладбища, сидела одна старушка. Прислонившись спиной к надмогильному камню, она стирала шерсть. Вдруг со стороны восхода солнца показалось семеро всадников. Приблизившись, они обратились к ней: «Баба, не найдется ли в этом селе человека, который накормил бы нас?» Это были нарт-орстхойцы, которые никогда не могли насытиться, даже если они съедали камни. Старушка не знала, кто перед ней, ответила, что такой человек найдется, и повела их к себе. Посадив гостей, она принялась готовить для них пищу. Отрезав от самого маленького бараньего ребра тоненький кусочек мяса, бросила его в котел. Набрала наперсток муки и начала замешивать тесто. Нарт-орстхойцы, видя приготовления старушки, посмеивались, но ничего ей не сказали. Вскоре котел начал закипать. Кусок мяса варился и делался все больше и больше. Старушка лепила галушки, а тесто все не кончалось. Нарт-орстхойцы уже досыта наелись, а еды не уменьшалось. Удивленные этим, они спросили: «Баба, что это за чудо? Из какого добра ты приготовила нам пищу?» Старушка ответила: «Сейчас на земле живут голодные и злые нарты. С ними кончилась благодать. Это мясо и мука из того добра, что было на земле до их появления. Пусть сгинет их род».

Услышав это, нарт-орстхойцы вышли во двор и договорились между собой: «Раз наша жизнь обернулась горем для людей, мы должны умереть». Они пошли к стоящей неподалеку от них кузнице, выпили там расплавленную медь и умерли».
Как видно, в этом сказании старушка является хранительницей народной мудрости, добра, она живет мыслями о всеобщем народном благополучии.
Традиции эпического мышления, накопленные в мифах, героических сказках, преданиях и легендах, сыграли большую роль в возникновении и развитии в XVI-XIX веках нового жанра фольклора чеченцев – героико-исторических и эпических песен илли. Этот жанр отразил процессы консолидации народа в период его борьбы против чужеземных феодалов, царского самодержавия. Главным в илли стало обращение к реальному человеку, занятому социальным обустройством обездоленной части народа, и это является ярким примером воплощения поэтической мысли, духовного мира народа, достигшего в указанную эпоху своего расцвета.

Новизна и необычность выражения народного сознания в этом жанре заключались, кроме всего прочего, и в том, что на смену сказкам и исторической прозе фольклора пришла поэтическая форма фольклорного мышления.
Почему до возникновения жанра илли осмысление действительности происходило в прозе, а затем народ обратился к поэтическим формам выражения своих дум и чаяний, требующим от него большего напряжения духовных сил? Каким образом возможности языка достигли такого уровня, чтобы чрезвычайно красочно и точно, ассоциативно образно воспроизводить окружающий мир? Сложные вопросы, но бесспорно одно: период зарождения и развития жанра илли есть период наивысшего расцвета чеченского языка, позволившего его носителям создать фольклорные произведения, стоящие, согласно высказываниям Л.Н. Толстого, П.К. Услара, Л.И. Семенова и др., на уровне лучших достижений Запада и Востока.
Илли – это венец фольклорно-художественного мышления нашего народа более чем за две тысячи лет, в них проявились наивысшие возможности чеченского языка в поэтической форме осмысливать действительность.
Однако в формировании словесно-художественной культуры нашего народа, накоплении в ней непреходящих эстетических ценностей «участвовали» и другие языки, и от этого ее потенциал не только не ослабел, но неизмеримо возрос за счет того, что она начала интенсивно вбирать в себя из фольклорно-литературного наследия других народов все ценное, имеющее общечеловеческое значение.

В наступившее Новое время горцы Северного Кавказа, не имевшие своей письменности, сообразуясь с требованиями меняющегося мира, для решения встающих перед ними социальных и политических вопросов начали вести интенсивные поиски письменных языковых средств.
Чеченцы, например, до установления систематических дипломатических и культурно-экономических контактов с Россией на определенном этапе пользовались грузинским языком. В «Истории Грузии» (т. 2, Тбилиси, 1973, с.67) сказано: «В X веке грузинский язык получает распространение на Северном Кавказе». В.Н. Гамрекели отмечает: «В конце XVIII века, когда шла миграция грузин на Северный Кавказ, в их культурной деятельности в Притеречье намечается несколько линий. Одна из них – «культурно-просветительская деятельность среди горцев Кавказа» (В.Н. Гамрекели. Документы по взаимоотношениям Грузии с Северным Кавказом в XVIII веке. Тбилиси, 1968, с. 76).

Но глубоких следов в художественной культуре горцев грузинский язык не оставил: на нем не написаны ни летописи, ни семейно-родовые тептары (хроника рода и семьи), ни тем более литературные произведения. Функциональная роль грузинского языка во взаимосвязях грузин и горцев, живших, прежде всего, на границе с Грузией, сводилась к тому, чтобы пользоваться им для делового общения, пропаганды грузинскими миссионерами идей христианства в горах Северного Кавказа.
Его активному распространению мешало то, что на Северном Кавказе происходило соперничество христианства и ислама. Решающее воздействие на результат противостояния двух религий оказали арабские походы на Кавказ, арабо-хазарские войны и татаро-монгольская экспансия.
В распространении арабского языка и литературы на Северном Кавказе академик И.Ю Крачковский прослеживал две волны. «Первая, шедшая с ранними завоеваниями, неглубоко затрагивала местное население Закавказья, а вторая, медленно нараставшая с XVI века, постепенно создала в Дагестане, Чечне, Ингушетии, отчасти Кабарде и Черкесии местную оригинальную литературу на арабском языке». (Крачковский И.Ю. Сочинения. Т.6. 1960)
Постоянные для XIX века «бурные дни Кавказа» не способствовали сложению в Чечне развитой арабоязычной художественной системы. Только в последней трети XIX века, после окончания Кавказской войны (1864), появились у чеченцев крупные арабисты-богословы, создававшие оригинальную литературу на арабском языке, сыгравшие выдающуюся роль в религиозно-нравственном воспитании народа. Они писали проповеди, наставления, коранические предания о пророках, создавали особый духовный климат. Религиозные песнопения, мовлиды, элегии о святых, принесших себя в жертву, утверждая исламскую религию, – все эти художественные формы религиозно-философского содержания углубляли в народе нравственные искания, прививали ему строгие морально-нравственные нормы, строили образ возвышенного человека, сумевшего подняться выше благ и соблазнов «бренного мира» и служить высокому и вечному – Аллаху, вере. В целом это была просветительская литература.

Ее светское направление связано прежде всего с теми учеными-арабистами, кто тесно соприкасался с историей России и ее языковой и художественной культурой. Так, при составлении П.К. Усларом в 1862 году «Чеченской грамматики» активную роль сыграли в качестве консультантов прапорщик Кеди Досов и мулла Янгулбай Хасанов. В истории Чечни и России (40–70-е гг. XIX в.) яркий след оставил Атаби Атаев – руководитель национально-освободительного движения, один из образованнейших знатоков арабского языка, почетный пленник императора Александра II. В его поэтическом и эпистолярном наследии запечатлелись и новое, светское направление в арабоязычной литературе Чечни, и небывалая до него положительная трактовка образа России и ее исторических личностей.

После окончания монголо-татарского владычества, рухнувшего под ударами усилившегося русского государства, и с началом переселения горцев с гор на плоскость в середине XVI века у чеченцев установились добрые соседские отношения с появляющимися по-над Тереком и Сунжей первыми казачьими поселениями. М.О. Косвен на множестве примеров доказал, что «беглые российские люди нашли на Тереке приют и дружбу у чечено-ингушских и других горских племен». Из письменных источников известна, например, написанная на русском языке челобитная чеченского владетеля Ших-Мурзы Окоцкого, посланная царю Федору Иоанновичу, в которой Ших-Мурза говорит о том, что «и он, и отец его верою и правдой служили, и сейчас, если велишь где идти на службу, – и яз с теми своими слугами готов».

Таким образом, уже в середине XVI века чеченцы пользовались русским языком для дипломатической переписки с русскими властями, общения с русским населением, живущим по соседству. О характере складывавшихся тогда между чеченцами и русским народом отношений так сказал Л.Н. Толстой в своей повести «Казаки»: «Очень, очень давно предки их… бежали из России и поселились за Тереком между чеченцами на Гребне… Живя между чеченцами, казаки перероднились с ними и усвоили себе обычаи, образ жизни и нравы горцев; но удержали и там русский язык… Еще до сих пор казацкие роды считаются родством с чеченскими».
Первым человеком, написавшим о Чечне и чеченцах серьезную работу в 1859 году, был А.П. Берже. В предисловии к своему исследованию «Чечня и чеченцы» А.П. Берже писал: «Чеченцы хотят приобщиться к России и со временем занять место в ряду образованных народов. Замкнутые до того в неприступных горах и мрачных ущельях, они начали целыми аулами выселяться на плоскость, где скорее поймут выгоды мирной оседлой жизни, составляющей первую ступень к гражданственности». Так характеризует Берже начавшийся процесс поиска народом своего места в открывшейся для него новой истории.
А.П. Берже относился сочувственно к прошлому чеченского народа, желал, чтобы его будущее было прекрасным. Вскрывая объективные причины его отсталости, он писал: «Большая же часть его (чеченского населения), занятая в продолжении почти двадцати лет войною с нами, естественно, не имела возможности развить свои производственные силы, но ныне не замедлит наступить для чеченцев новая эра жизни, которым суждена самая светлая будущность…» Эти слова как нельзя полно характеризуют концепцию этого исследователя в вопросе о будущности горских народов.

«Нынешнее поколение горцев может учиться русскому языку не иначе как в русских школах, которые устраиваются исключительно там, где живут русские люди. Уже одно это условие поставляет в необходимость устраивать школы закрытия, принимать учащихся на полное содержание правительства», – столь откровенное заявление о необходимости обратить особое внимание на просвещение горских народов тогда впервые зазвучало из уст П.К. Услара – автора многих кавказоведческих и лингвистических трудов, посвященных языкам этих народов. «Русский язык, сближение с русской жизнью, хотя бы даже только умственное, бесконечно важны для будущности Кавказа: подчиняясь таковым условиям, сделаем, что можно, а сделать можем мы весьма много», – писал он в своей работе «Предположение об обустройстве горских школ».
А.П. Берже, П.К. Услар, И.А. Бартоломей и другие русские ученые усердно разъясняли читающей и мыслящей России, что просвещение горских народов имеет важное общественное значение для духовного сближения русского и горского народов. П.К. Услар писал тогда, что «мы и горцы как бы находимся на двух противоположных берегах реки, через которую нет переправы. К чести горцев должно сказать, что они не лишены любознательности. Учиться даже в зрелых летах не считается предосудительным».
Без заинтересованного и действенного участия русских ученых в постановке и решении широкого спектра проблем национальной жизни той сложной эпохи немногочисленной горской образованной прослойке, пожалуй, было бы трудно сориентироваться в определении концептуальных приоритетов в своем творчестве. Притом, и это очень знаковое явление, активное участие русских ученых в осмыслении национальной жизни привело к демократизации формирующейся общественной и просветительской мысли на Северном Кавказе и ее ускоренной интеграции в русский и общероссийский контекст.
Для этой высокой цели были предназначены такие актуальные не только для своего времени, но и по сей день не потерявшие научной значимости научно-популярные издания, как «Сборник сведений о кавказских горцах», «Сборник для описания местностей и племен Кавказа» и др. периодическая печать на русском языке Закавказья и Северного Кавказа – газеты «Кавказ», «Терские ведомости», «Терский край» и др. На рубеже XIX и XX вв. на юге России издавалось такое множество газет, что одно их перечисление заняло бы слишком много места.
В эту целенаправленную просветительскую работу свой весомый научный вклад вносили и различные общества, Российская академия наук, которые организовывали регулярные научные экспедиции на Северный Кавказ для изучения историко-этнографических особенностей горских народов, их культурного и духовно-нравственного наследия.

В национальных округах открывались начальные школы на русском языке для обучения детей горцев. Правда, их количество вовсе не удовлетворяло потребностей всего населения. Но если, к примеру, в Чечне воевавшей с царизмом до 1864 года и позже, таких школ было 37-40, то нетрудно представить себе, какое внимание уделялось просвещению других горских народов. Взрослые горцы приобщались к русскому языку и культуре в открытых для них в ряде городов Северного Кавказа воскресных школах. Для горских детей имелись вакансии в Ставропольской, Бакинской и Екатериноградской гимназиях, Тифлисской фельдшерской школе. В Ставропольской гимназии с 1850 по 1887 год прошли обучение 7191 человек, в том числе 1739 горцев. Из стен этой гимназии вышли выдающиеся общественные деятели и просветители, ученые народов Северного Кавказа.

Даже эти весьма краткие сведения из истории позволяют уверенно говорить, что во второй половине XIX – начале XX в. северокавказские народы переживали ренессансный период в своем развитии. Он наступил, помимо всего прочего, еще и потому, что в начале 60-х годов XIX века в России почти одновременно произошли два выдающихся события, круто изменивших судьбы ее народов: окончание десятилетиями продолжавшейся Кавказской войны (1864) и появление Манифеста Александра II об освобождении крестьян. Последовавшие затем реформы, обновившие значительные сферы жизни российских народов, прежде всего Реформа в области образования, и явились тем историческим рубежом, с которого начинается сближение в культурной и общественно-политической жизни России и народов Северного Кавказа и освоение ими русского языка.
Еще задолго до исторических реформ Александра II в сознании передовых слоев русского общества под воздействием кавказских произведений А. Бестужева-Марлинского, А. Пушкина, М. Лермонтова, Л. Толстого сформировалось сочувственное отношение к кавказским горцам. А. Белинский, анализируя поэму А. Пушкина «Галуб» («Тазит»), писал: «В «Галубе» показано, что и там (на Кавказе) есть человеческое достоинство, осужденное на трагическое страдание».

Такое историческое стечение благоприятных обстоятельств привело к тому, что народы Северного Кавказа пробудились к новой жизни, у них ускоренными темпами начала формироваться на русском языке общественно-просветительская мысль и новые формы художественного сознания – письменная литература. В этом историческая роль России и русского языка.
Идейные поиски русских просветителей, выступавших против невежества, мракобесия, абсолютистского режима, за политическую свободу, гражданское равенство нашли живой отзвук в умах и сердцах горских просветителей. Они, преломляя эти идеи через реальную и тяжелую национальную действительность, рьяно взялись за составление букварей, собирание и публикацию фольклорных, историко-этнографических материалов, за литературное творчество.
Их деятельность занимает особое место в культурном наследии народов, так как является скачком от их фольклорного мышления к письменной литературе, от арабоязычной литературы до литературы просветительской, развивающейся на русском языке, поднимавшей вопросы социального переустройства действительности.
Горские писатели взращены на культурной почве, подготовленной передовой мыслью России, но значение их подвига заключается в том, что они впервые обратились к актуальным вопросам национальной жизни, поставленным в повестку дня всем ходом истории и задачами современности (И. Ялгузидзе и Хан-Гирей, Султан Казы-Гирей, произведения которого «Долина Ажитугай» и «Персидский анекдот» А.С. Пушкин напечатал в 1836 году в первых номерах своего журнала «Современник»). Шора Ногмов в своем произведении «Черкесские предания» писал: «…Придет время, когда в душе грубого горца вспыхнет чудное чувство – светильник жизни – любовь к знаниям», «недолго осталось до сего счастливого времени».

По мере возрастания уровня художественного мышления в условиях развернувшейся просветительской работы начинает складываться, таким образом, художественная проза на русском языке, и концепция национальных просветителей воплощается в образах создаваемых ими произведений («Записки черкеса», рассказ «Абреки» адыгского просветителя 60-70-х годов XIX века Адиль-Гирей Кешева, «В осетинском ауле» осетинского просветителя 70-х годов XIX века Инала Канукова, рассказ «Лозы любви», очерки «Дикло и Шанако», «Картина Тушетии», «Записки о Тушетии» тушина чеченского происхождения Ивана Цискарова, историко-этнографическое исследование «Чеченское племя» Умалата Лаудаева, очерки «Присяга у ингушей», «Нравственные значения присяги у ингушей», «Об ингушских женщинах» Чаха Ахриева, «Горское паломничество» Асланбека Базоркина и др).

В условиях нарастающих общественно-политических событий в России в 90-е годы XIX – начала XX века, вовлекших в свою орбиту и горские народы, в творчестве чеченской интеллигенции на первый план выдвигается публицистика, призванная пробуждать общественное и гражданское сознание народов (Т. Эльдарханов, А. Мутушев, И. Мутушев, Б. Саракаев, братья Денилбек, Заурбек и Асланбек Шериповы и др.).
После появления письменности на родных языках у народов Северного Кавказа в начале 20-х годов XX века русский язык не был ими отодвинут на второй план: их художественные литературы развивались на двух языках – родном и русском, продолжая традиции просветителей предшествовавших десятилетий.

Русский язык, образно говоря, явился родным братом национальным письменным языкам. Потому он заботится о них, обогащает их словарный состав, способствуя таким образом их дальнейшему развитию, предоставляет национальному мышлению неведомые ему ранее языковые и стилистические формы для творческого самовыражения. Именно благодаря такой гуманной и интернационалистской миссии русского языка и русских писателей национальные литературы через каких-то десять лет после их зарождения вышли на российский уровень, поведав широкому читателю о богатстве и разнообразии своего духовного мира.
В СССР развивалось 77 равноправных литератур. Их постоянное взаимодействие в решении сложных задач сложной действительности происходило путем взаимообмена между ними посредством русского языка накопленными духовными ценностями.

Нельзя также забывать, что становление новописьменных литератур, особенно в 20-40-е годы XX века, происходило при активной поддержке и постоянном участии в этом процессе русских писателей. Из истории советской многонациональной литературы хорошо известно, что на Северный Кавказ, в Среднюю Азию и другие регионы бывшего СССР постоянно выезжали бригады известных русских писателей и оказывали молодым писателям бескорыстную помощь в их творческом труде. Таково было это время – время высокого морального и духовного подъема людей, глубоко осознававших, что они делают одно общее дело во имя процветания их общей страны. Классик чеченской литературы М. Мамакаев, еще в юношеские годы сблизившись с выдающимися русскими писателями, учившийся у них мастерству художественного слова, на учредительском съезде Союза писателей РСФСР (1958) сказал в свои зрелые годы: «В нас, писателях старшего поколения, всегда живет чувство глубокой благодарности к тем русским писателям, которые оказывали нам неустанную помощь в наших первых творческих исканиях. Теперь мы выросли и значительно окрепли… Няньки нам теперь, правда, не нужны, но от дружеской руки своих братьев мы никогда не собирались и не собираемся отказываться».
Русскоязычная литература национальных писателей… Не останавливаясь на спорах, которые вызваны творчеством писателей нерусского происхождения, пишущих на русском языке, скажу, что произведения киргиза Чингиза Айтматова, абхазца Фазиля Искандера, чукчи Юрия Рытхэу, осетинки Езетхан Ураймаговой, таджика Тимура Зульфикарова, казахов Олжеса Сулейменова, Ануара Алимжанова, Мурата Ауэзова, азербайджанца Чингиза Гусейнова, кабардинца Алима Кешокова, ингуша Идриса Базоркина, чеченца Саид-Бея Арсанова и многих других, писавших и пишущих на русском языке писателей, – великолепное доказательство исторической роли русского языка в раскрытии миру неисчерпаемой духовной энергии народов, разбуженных к жизни русской цивилизацией.

Такого феномена, когда язык и культура государствообразующей нации способствуют появлению языков и литератур, этносов и этнических групп, становятся для них неисчерпаемым источником для формирования национальной идентичности, в мире нет. Русский язык, являясь языком переводов художественных произведений национальных писателей, пропуская их через свой живой организм, очищает от сопутствующего словесного шлака, поверхностных трактовок образов и обогащает за счет своих неизмеримо глубоких эстетических возможностей. Поэтому мерилом роста мастерства национального писателя, свидетельством признания его в литературном мире являются переводы его творений на русский язык.
Философия национального мировосприятия стала достоянием всесоюзного и мирового читателя только на позднем этапе истории национальных литератур – в 60-80-е годы XX в., то есть тогда, когда в своем формировании они достигли высокого уровня. В эти годы одухотворяющая и оберегающая роль русского языка в интеграции художественной системы народов России во всесоюзную и мировую культуры была велика.
Сейчас, в условиях жестоких рыночных отношений, общественно-политических потрясений роль русского языка в судьбах национальных культур исподволь ослабевает. И это тревожит, ибо отсоединение национальных литератур от духовной пуповины русского языка непременно приведет к их обеднению, а затем и к выпадению из общероссийского и мирового контекста.

…Чеченский язык – язык наших матерей… Он является для нас духовной и нравственной опорой в этом «развороченном бурей быте». Он формирует нашу генетическую память, в нем закодировано наше историческое сознание, которое формирует нашу национальную идентичность, «подсказывает» писателям мотивы и образы, художникам кисти – сюжеты и композиции, а Рамзану Паскаеву – звуки прошедших эпох, и они выстраиваются в его памяти в волнительные и прекрасные мелодии, вливая в души его слушателей нетленную энергию, исходящую от закаленного вековыми невзгодами народного духа. На чеченском языке со дня обретения им письменности (1923) и до наших дней созданы волнующие мирового читателя поэтические шедевры, пробуждающие философское и гражданское сознание прозаические и драматургические произведения. Все это так. Но язык, словно живой организм, требует того, чтобы его любили, оберегали, изучали, обогащали. В противном случае он, как шагреневая кожа, суживается, теряет свой словарный запас, перестает существовать. Тому в истории мы тьму примеров знаем. А без языка люди, не имея нравственной опоры и поддержки, бродят по земле, словно неприкаянные тени.

Вайнах №3-4, 2016

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх