Хамзат Саламов. Повесть о приемной матери.

Саламов22Слезами любви и памятью сыновней,

приемной матери, вырастившей
и воспитавшей меня
с 9-ти месячного возраста,
оставшегося без родителей
в суровые годы выселения,
посвящаю.

Жизнь моя и многих людей моего возраста складывалась в зависимости от трагической судьбы собственного народа.
Речь идет, как ты уже догадался, мой дорогой читатель, о сороковых годах прошлого века.
Чтобы передать свои переживания за любимую беспримерную чеченскую нацию, чтобы рассказать о дорогих и близких людях, заменивших мне родителей, и поведать юным читателям о своем долгом и трудном пути к знаниям, предлагаю это повествование, посвященное моей приемной матери Пхьиби.
Мой народ выслали: одержимые ненавистью сталинские власти и вооруженные дивизии НКВД жестоко расправились с оставшимися в своих домах чеченцами, отцы и сыновья которых самоотверженно воевали на всех фронтах Отечественной войны. На рассвете 23-го февраля, солдаты стали врываться в чеченские дома, под крышами которых, притворившись, месяцами сидели в засаде. В одно мгновение, обнажив свою безжалостную сущность, стали выгонять на снег беззащитных людей.

Дорогие! Родные мои! Близкие сердцу Чеченцы! Мучительно сознавая беспомощность и обреченность свою перед коварством безжалостной власти, вы оставили открытыми двери Родного Дома! Вы оставили край, красивый как рай! Отдали на съедение все, что дано было Богом! Все, что накоплено трудом десятков Ваших поколений! Но вы не отдали веру! Веру исламскую! Которая служила Вам моральной опорой, духовной силой и чистым источником любви к человечеству. С этой Верой на сердце уходили чеченцы и в далекие годы Кавказской Войны на бесплодные земли Турции, Сирии и Иордании!
Это были суровые, полные горечи годы, когда живые завидовали мертвым, когда смерть и жизнь «скрестили шпаги» в прямом и переносном смысле. Многие погибли в дороге.
Выброшенные за пять тысяч километров от родного дома, в чужие холодные степи, чеченцы находили в себе силы оставаться благородными и великодушными, стойкими и мужественными!

Когда, на земли казахов и киргизов стали прибывать измученные в вагонах, умирающие от холода и голода чеченцы, Советская власть предательски уговаривала местное население презирать и ненавидеть чеченцев! Цинично советовали местным, соблюдать особую осторожность в общении с «людоедами». Не вышло! Не получилось! Наоборот! Наперекор враждебной пропаганде НКВД казахи и киргизы, хоть и не сразу, но с сочувствием и состраданием расположились к чеченцам. Благодаря человеческим качествам, заложенным Всевышним в генетическую программу нации, вокруг чеченцев, с каждым днем собиралось все больше и больше друзей из местных и других народов, связанных одной трагической судьбой. Жизнь чеченцев понемногу приходила «в сознание».
Кроме чеченцев и ингушей, на двух территориях азиатских республик, в 40-ые годы было разбросано «целое созвездие» народов СССР, депортированных сталинским режимом.

Жертвами тоталитаризма стали балкарцы, карачаевцы, калмыки, татары, немцы, украинцы, греки, курды, корейцы – вывезенные с Дальнего Востока, и русские, выселенные из центральной России в годы коллективизации. Оказавшись на чужбине, люди тянулись друг к другу. Переселенцы разных национальностей старались жить в дружбе.
Перемещение из одного села в другое было строго запрещено. До 1956 года за нарушение комендантского режима карали строго – до 25 лет лагерей. Поэтому целые семьи были разрозненны и потеряны друг для друга. Часто встречались одинокие, осиротевшие молодые люди. Я и родился в такой одинокой семье. Это было в Киргизии, в 1950 году, в селе Кара-Балта, что в переводе означает «Черный топор». Мы жили на хуторе, в трех километрах от районного центра, где в основном, проживали киргизы. Чеченцев вокруг нас было всего 2-3 семьи. Мой отец работал в колхозном дворе извозчиком на телеге. Родители мои жили не в голоде, хотя и в землянке. Шел второй год их совместной жизни.

Когда мне было около девяти месяцев, родители в очередной раз поссорились из-за того, что мать хотела воссоединиться с нашедшимися своими родственниками. Родители расстались. Я остался с отцом. Растерянный, и даже, напуганный детским плачем, он несколько раз, пока не слышали люди, просил уходящую супругу вернуться ради ребенка. Ни муж, своими просьбами, ни ребенок, своим криком не смогли остановить мать. Я после этого увидел ее впервые только через 27 лет, когда закончил в Киргизии педагогический институт и приехал на Кавказ преподавать литературу и историю.
Когда мать бесповоротно ушла, «мы с отцом» не знали, что делать? От отчаяния, он принял единственное правильное решение для того времени, – отдать сына в детдом. Отец стал запрягать коня, чтобы как можно быстрее передать ребенка в чьи-то руки.

Он был богобоязненным человеком и мысленно попросил прощения у Всевышнего. Может быть, даже и у меня – за этот «жестокий приговор» родному сыну, и стал собираться в районный центр.
Это было воскресенье. По приезде на место, отец решил переночевать у знакомых и утром, в понедельник, отправиться с ребенком в комендатуру.
Постелил в свою телегу сухую, мягкую солому , завернул меня в разные тряпки (была поздняя осень) и, выразительно вслух прочитав молитву, отправился в дорогу устраивать свою и мою судьбы!
Дорога была неровная. Телегу очень грубо подбрасывало и отец частенько беспокойно оглядывался назад и следил за «маленьким грузом», который раскачивался на соломе, то – влево, то вправо, а, иногда, и подпрыгивал.
Самым трудным участком пути на этой дороге была широкая река, несущая холодные горные воды. Конь, коснувшись передними ногами воды, со всей силой рванул вперед и чуть ли не перелетел через быструю реку. И сын, и отец намокли от налетевших струй. Оставалось только торопить коня! Уже вечерело.
Вот и приехали! Это были знакомые отца шалинцы: семидесятилетняя женщина по имени Пхиби, ее, пока еще бездетная сноха, и сын – ровесник моему отцу. Они, все трое вышли навстречу, порадовались приезду, телегу завели на середину двора и никто ничего не заметил на мокрой соломе – в телеге ребенка уже не было слышно.
Пхиби, первая спросила:

– Бауди, ты один приехал?
– Нет, со мной ребенок. Если, конечно, еще живой.
– Где?
– Вот он, в телеге, на соломе.
Женщины занесли что-то хрипящее и свистящее завернутое в мокрые тряпки. А когда развернули, увидели посиневшее тело ребенка.
Этому несчастному до могилы было ближе, чем до детского дома. Женщины пришли в ужас!
Затихшее, после всех испытаний, вновь взволновалось материнское сердце старушки. Она потянула с седой головы старый чеченский платок, несколько раз обмотала им окоченевшее тело ребенка, осторожно и нежно прижалась лицом к лицу и заходила по комнате. Позвали соседку. Ее советы очень помогли. Я стал, к бесконечной радости Пхиби, понемногу оживать.
Когда все успокоились мой отец рассказал бабушке, что мать сына ушла навсегда, что он приехал к ним, чтобы переночевать и утром отвести сына в детдом. Выслушав печальную историю, Пхиби сказала:
– Не надо, Бауди! Никакого детдома не надо! Что ты надумал? Ты хочешь отнять его Веру?!Ты хочешь лишить его Нации?! Бауди, отдай его мне! Я его оставлю себе! (Дели дуьхьа, неха дуьхьа, керста цахилийта кхобурву-кх аса и!) Бауди, хоть ты и друг моего сына, обещай, дай мне слово, что ты не покажешься больше у нас, хотя бы, на 7-8 лет. Когда он вырастет и сам захочет вернуться к тебе, я держать его не стану.

– Согласен ты? – уже дрожащим голосом спросила она отца. Он встал, обнял старушку со словами: «Спасибо тебе, мать моя, я сделаю все, как ты сказала, если даже мы никогда не увидимся больше – я всю свою жизнь останусь перед тобой в долгу!» Он уже плакал, когда бабушка сказала ему: «А теперь уезжай, прямо сейчас!»
Когда сын вернулся, проводив друга, она спросила его:
– Ты не против моего решения?
– Нет, не против, только хватит ли, мать, сил твоих?
– Хватит, сынок, хватит! Всевышний добавит!
«Бог поможет! Бог поможет!» –говорила она сама себе, еще теплее собирая «сына» на показ своим братьям. У Пхиби было три брата. Старший из них – ученый-богослов и местный мулла, известный среди чеченцев далеко за пределами Шали и Чечни, которого в народе так и звали Миди Халад.

Пхьиби с маленьким Хамзатом22Она была единственной и очень ценимой сестрой среди трех братьев: Халад, Вахиди, Дадаши. Пхиби дорожила своим происхождением и сама оставалась вечной любимицей всего рода Мидаевых. Поэтому, уверенно и смело, со мной на руках побежала за их благословением приемного сына, и получила его, вместе с «правом»рассчитывать на братскую помощь.
С этого дня мы с бабушкой Пхиби стали на этой земле самыми родными и близкими людьми, и именно с этого дня меня называли «Пхьиби к1ант» – это было, своего рода, «адресное имя», указывающее на происхождение. За мной это имя сохранилось до сих пор.
С каждым божьим днем «мы с бабушкой» росли и крепли. Даже люди замечали, что бабушка стала легкой на шаг, ловкой и быстрой в движениях, чем раньше. Каждое прикосновение руки приемной матери передавало мне ее энергию любви и преданности.
Все ее заботы, ее тревоги, ее бессонные ночи, ее материнская любовь оборачилось тем, что я «сын Пхиби» рос крепким и здоровым.

Мы с бабушкой жили в отдельной маленькой комнате во дворе, под навесом.
К нам почти каждый день приходили родственники Пхиби и соседи. Нам приносили угощения, иногда давали деньги. Конечно, больше всех и серьезнее всех о нас заботился сын Пхиби до тех пор, пока его супруга не перестала скрывать свою мучительную нелюбовь ко мне и бабушке. Она не переносила повышенное внимание людей к нам, а не к ее семье, и часто доводила до слез мою беззащитную старую приемную мать.
Не смотря ни на что, жизнь вокруг быстро менялась и улучшалась. Вместо убогих чеченских землянок появились новые дома. Местные власти раздавали чеченцам земельные участки. С каждым днем на лугах увеличивались стада овец и коров переселенцев.
Особенно быстро росла и крепла межнациональная дружба. На каждой улице слышались веселые голоса детей разных национальностей. Вокруг нас жили семьи разных народов: дунгане, уйгуры, немцы, русские. Среди них были уважаемые в народе мастера и ремесленники. Напротив нас, через дорогу, жил настоящий мастер деревянных дел – дядя Вася. Как я любил запах сосновых стружек на его рабочем столе!

Рядом с нами жил художник. Я учился у него рисовать. В раннем, дошкольном возрасте меня учили читать и писать в русской учительской семье. Я благодарен судьбе за то, что мне везло на хороших людей. Иногда подходили совсем незнакомые люди, гладили по голове и говорили: «Какой хороший мальчик! Какой молодец! Приходи к нам, мы с вами рядом живем».
Когда меня привели в первый класс, я уже умел читать, писать и рисовать. Первая учительница Александра Яковлевна… Одно прикосновение ее теплой руки к голове волшебной силой превращало меня в самого счастливого ученика!
Однажды, тайно от меня, она передала бабушке коробку. В коробке оказалось… чудо! Новые блестящие ботинки!
В бурной школьной жизни забывались домашние тревоги. Школа была для меня не только источником знаний, но храмом доброты и милосердия. Поэтому и сегодня школа остается для меня равной частью моей жизни, моей судьбы – вот уже более тридцати лет я работаю в школе учителем истории и литературы.
Однажды, на очередном уроке обществознания, когда мои подопечные уже записывали домашнее задание, в оставшиеся свободные минуты я задумался о жизни тех, кого учу. Это были удобные минуты для размышления. Напряженная часть урока закончилась. Дети расслабились и зазвенели как цыплята, которым подбросили корм. Я осторожно смотрел на них – ухоженных, жизнерадостных, проживших всего лишь шестую часть своего долгого века, и в печальном воображении, представил кого-то одного из них, которому выйдя из школы, некуда идти, негде жить и…никого нет. Эти мысли «надавили» на меня со всей своей тяжестью. Мне стало жалко моих учеников, потому что много лет назад, именно такое произошло со мной в моей юной жизни, когда я учился в 8-м классе.

В приемной семье, в которой я рос с девятимесячного возраста, я прожил столько, сколько жила со мной рядом моя приемная мать, дорогая моя Пхиби. Она вернула мне и жизнь, и веру, и нацию, чуть не отнятые у меня моими же родителями, которые решили предательски избавиться от меня, оставив меня Советскому Союзу, в детдоме, как что-то лишнее, если бы этому решению не помешала настоящая чеченская национальная Верность, воплощенная в моей приемной матери Пхиби. Благодаря этой великодушной женщине из Шали, с настоящим мусульманским сердцем я стал тем, кем я сегодня являюсь.
В самые трудные годы первой военной кампании в Чечне, в 1995 году, я, сын и его мать были на лечении в Московской больнице глазной хирургии. От взрыва мины на окраине Шали мой тринадцатилетний сын остался без глаз и кисти правой руки.
В нашей больничной палате было шесть человек больных и столько же ухаживающих. Кроме нас все были русские. Когда узнали, что мы не только чеченцы, но к тому же и грамотные, они с удовольствием общались с нами, вели себя очень дружелюбно. Однажды зашла медсестра и сказала, что в соседней палате тоже лежит чеченец, который спрашивал про чеченцев – есть ли кто из земляков в соседних палатах?

Я зашел к нему. В палате, действительно, был чеченец, с перевязанным правым глазом. Мы поговорили. Он из Червленого – от удара по рессоре «газика» в глаз попал осколок, который удалили вчера вечером.
Я вернулся в свою палату. Поручил супруге приготовить еду. Я отнес посуду в соседнюю палату и, чтобы он спокойно поел, быстро вернулся. Самый общительный и интересный собеседник в нашей палате – он был зав. кафедрой какого-то Московского института – не выдержал и поинтересовался:
– Что? Родственник оказался?
– Да нет.
– Земляк? Из одного села?
– Нет, он за Тереком живет, за сто километров от нас.
– Просто, знакомый, значит?
– Нет, в первый раз вижу.

– А… Как же? Вы, это специально готовили еду, если первый раз видите человека? Платные услуги, что ли?
– У нас разницы нет: кто, откуда, чей? Чеченец чеченцу – и друг, и брат, и родственник, и земляк, где бы они ни встретились. Например, он не имеет права оставлять меня без оказания помощи, если я нуждаюсь. И я не имею права оставаться равнодушным, – пояснил я ему, как мог.
Он тогда оторвался от высокой подушки, присел на кровать, провел взглядом по всей палате, и, обратившись ко мне, спросил:
– Все сказал?
– Все, – ответил я.
– Вас никто, никогда не победит! – резюмировал он и без всякой осторожности свалился на подушку.
Для меня это было примером того, что мы себе цену не знаем еще. Мы должны беречь и жалеть друг друга. Нельзя за слабость или подлость одного человека и даже группы людей «заражать» свою душу презрением к нации.

У Пхиби было шестеро своих внуков – четыре мальчика и две девочки. Хотя мы с бабушкой жили отдельно, во дворе под навесом, в маленькой комнате, все дети относились ко мне, как братья и сестры. Их отец, фамилию которого я ношу до сих пор, его же именем зовут по отчеству в школе, уважал меня не меньше своих. Я рано почувствовал его отцовское расположение к себе, поэтому тоже называл его своим отцом. По малейшему поводу он с радостью рассказывал людям, что у него растет послушный, трудолюбивый и надежный помощник в домашнем хозяйстве. Родственники семьи Пхиби тоже давали мне такую же характеристику и хвалили среди детей только меня. Их же родного сына, наоборот, порицали за то, что в доме для родителей он бесполезен. Но мать мальчика болезненно реагировала на эти замечания и еще сильнее покровительствовала всем грехам безобразно растущего сына. А отец был и грамотным и внимательным ко всему: он давно был уверен, что из его старшего сына «никто не выйдет».
Жизнь в каждой чеченской семье держалась на собственном семейном труде. Поэтому взрослые серьезно относились к этому, стимулируя отношение к физической работе и у подростков. У нас, как и у всех чеченцев на нашей большой Базарной улице, было домашнее крестьянское хозяйство. Каждый год в своем огороде сажали лук и чеснок. Выращивали ароматные дыни-качанки, которые, по-моему, не растут на Северном Кавказе. Содержали достаточное количество птиц и животных.

Я любил помогать приемному отцу. Жалел его, когда видел на его худой спине выступающий пот от жары и усталости. Иногда, уходя в школу, спрашивал его: нужен ли я дома?
Пхиби и сноха «жили плохо».
Сноха ни за что не прощала свекрови мое появление в семье. Особая, в наивысшей степени материнская забота свекрови о «чужом», приводила сноху из состояния ревности в ярость. Не зная как успокоить или угодить снохе, Пхиби обиженным голосом говорила: – У ваших детей есть отец и мать, а у него кроме меня никого нет.
Трудно приходилось моей защитнице. Когда я был маленьким, какие-то две женщины, как хищницы, окружили нас с бабушкой, когда никого не было дома, и начали почти кричать на нас:
– Смотрите, какая дура! Да вы посмотрите на нее! Какая старая дура! Подобрала брошенного, чужого, никому не нужного! Что тебе своих мало?! Дала мукъалахь, мел хира-м бац хьуна! Дала мукълахь, баркалла хира-м дац хьуна! (Посмотрим, какое «спасибо» ты за все это получишь!)

Потом, уже уходя, быстро, пока не появились кто-то из братьев Пхьиби, обращаясь ко мне:
– А ты, когда подрастешь, столкни эту дуру в глубокую яму, другой благодарности она не заслуживает!
Бабушка прятала меня себе за спину и защищалась как могла. Ругаться она не умела: «Х1ай веза, воккха Дела! Х1ара к1ант цавезачарна, кхунах къа цахетачарна, х1окху к1антал х1ума ялийла шуна!»(О всемогущий Бог! Сделай так, чтобы у всех, кто не любит этого мальчика на теле вырос большой нарост размером с него!)
Через много лет уже на Кавказе я встретил одну из этих женщин, вернее, она сама подошла ко мне, расплакалась и просила прощения за нанесенные обиды мне и моей матери. Призналась, что Всевышний наказал ее за это: ее сын, мой ровесник стал пьяницей, бросил ее, родную мать, и потом свою семью. Она не знала, что я ее сына встречал много раз, что он, как и у всех просил у меня деньги похмелиться, и я ему всегда их давал. Но не сказал ей об этом, пожалел.

Мой приемный отец видел и понимал, что вражда его супруги и его матери из-за меня непримирима. К тому же, к требованиям своей матери избавиться от меня присоединился и старший сын, подстрекаемый своей матерью.
И видно поэтому за два месяца до смерти Пхиби, нас решили разлучить с ней. Потому что избавиться от меня при ней было невозможно.
Нам с бабушкой зачитали аккуратно сложенное письмо с Кавказа. В нем говорилось, что все три брата Пхиби (которые уехали еще в 1957 году, сразу после возвращения чеченцам и ингушам автономии) просят свою сестру не умирать на чужбине, а приехать на Кавказ к могилам предков. Мою Пхиби глубоко взволновало это письмо. Это был зов отечества, зов к могилам предков. Но первые же слова ее после прочтения письма были обо мне: «Поеду с сыном!» Но родной сын сразу возразил: «За своего сына не волнуйся, он останется с нами. Он пока мне нужен. Осенью мы все вместе приедем на Кавказ». Пхиби старалась успокоиться после решения сына. Поглаживая тонкой рукой мою голову, она стала говорить мне, а на самом деле, обращаясь к своему старшему сыну: «Дуту, слушайся отца, он для тебя хороший, он тебя любит, мой сын не бросит тебя, потому что вы оба мои», – и, наклонив меня к себе, тихо заплакала.
На второй же день пришли знакомые отцу люди, уезжающие на Кавказ, чтобы забрать с собой Пхиби. Посредине двора все собрались прощаться с бабушкой.

Пхиби обходила всех по кругу, прощаясь легкими объятиями и в последнюю очередь остановилась передо мной. Застыла в молчании и, покачивая головой, горько и протяженно произнесла мое имя. Последний раз обняла меня руками, на которых я когда-то лежал полуживым комочком. Знакомый с детства родной и близкий запах седых волос взволновал мое юное сердце. Я зарыдал. Моя мать уезжала умирать. Мы прощались и плакали, пока не разняли нас.
С тех пор, как мы расстались с Пхиби, прошло полтора месяца. Я остался один. Для меня в этой семье рухнула «крепость», которая меня берегла. Приемный отец, за которого я держался как за последнюю опору, сторонился меня. Так я и жил, пока не пришло сообщение, что моя мать умерла. Разлука со мной ей была не по силам,
Через несколько дней сноха Пхиби и ее старший сын с согласия отца сами решили мою судьбу:
– Теперь ты знаешь, что с нами тебя ничего не связывает, – сказала сноха и обратилась к сыну:
– Ну-ка, сынок, повтори ему слова, которые ты сказал своему отцу.

Тот повторил:
– Я отцу сказал: или вы выгоняете его, или я ухожу из дому!
– Ты слышал?! А теперь – уходи! Пойми ты – ты нам чужой! И больше не возвращайся сюда!
Трудно было слышать слово «уходи!», но я не заплакал, чтобы не унизиться в их глазах. Я ушел молча, но с невыносимой, оскорбляющей обидой за долгую, детскую привязанность к ним.
Через много лет я пожалею ее, овдовевшую, больную и замученную бесчеловечностью старшего и безжалостным малодушием самого младшего сына, который забросит ее на 20 лет, сидя в России, на чьем-то «пушистом хвосте», под видом предпринимателя-неудачника. Чтобы поставить ее на ноги, я возьму все расходы за операцию на себя с последующим лечением. Она искренне попросила за все у меня прощения – хоть и не долго, но мы немного пожили в добрых отношениях, потому что никто ни от кого не зависел.
Бывший приемный отец ушел из жизни на два-три года раньше своей супруги. Онкологический недуг стремительно приблизил его к смерти. Я искренне бегал за ним по больницам в Шали и Грозном. Когда он умер, оплакивал его как близкого человека и с разрешения его родственников похоронил на свои деньги.

Когда я приехал из Киргизии и местом жительства выбрал Шали, мне дали квартиру в учительском доме при Шалинской СШ №4. Тогда я еще был холост. Жить в одном селе и, хотя бы для приличия перед людьми, не общаться с бывшей приемной семьей, которая в Киргизии избавилась от меня, было невозможно, потому что чужие не знали об этом, кроме родственников Пхиби. Поэтому мне и моим бывшим «приемным» приходилось притворяться в теплых отношениях друг к другу.
Но в тот момент, когда меня выгнали из дома, я шел и думал: как быть? куда пойти? что делать? Но есть, есть у меня люди – мои чеченцы, которые живут на большой чеченской улице, которые всегда меня любили. С ними я не останусь один, успокаивал я сам себя, пока не дошел до ворот дома самых близких мне после Пхиби людей на нашей улице. Здесь жила большая семья из Белгатоя. Много лет назад, к ним прибегала Пхиби со мной на руках с женской просьбой: «Маржан! Х1ара а воллахь хьайн т1ема к1ела, хьо охьа хиънчара», – говорила моя мать, когда Маржан садилась кормить своего сына, моего ровесника. Мать и отец моих молочных братьев умерли. Старший брат сказал: «Когда Пхиби увезли, мы сразу поняли, что тебя они не оставят. Мы твои братья, от нас никуда не уйдешь! Живи с нами!»
На третий день приехали из школы: директор, классная руководительница и воспитательница.

Советская школа была очень внимательной к детям. Каждый учащийся был на контроле. Особенно сироты и полусироты.
Директор, Федор Афанасьевич, сказал старшему брату, что школа собирается определить меня, ученика восьмого класса в детдом-интернат, и что по советским законам он обязан это сделать. Брат ответил, что пока он живой, в казенный дом меня не отдаст. Такой ответ директора убедил, и он уже спокойно, спросил меня:
– Хамзат, а ты сам, как думаешь?
Я сказал, что буду жить со своим братом. И еще попросил:
– Федор Афанасьевич, разрешите мне до экзаменов заниматься дома, самостоятельно.
– А почему хочешь бросить занятия в школе, у тебя все удобства для учебы, видишь, как старший брат за тебя горой? Вы, чеченцы молодцы, друг за друга всегда постоите.
– С завтрашнего дня я устраиваюсь на работу, на лесоторговую базу разгружать вагоны, – ответил я.
– Ничего себе! Разгружать вагоны! Не в твоем же это возрасте разгружать вагоны с досками! – застонала моя классная руководительница.
– Значит, работа на равных с мужиками? – спросил директор.
– Да.
– Оплачивать они тоже будут «на равных»?

– Да.
– Сколько?
– 120 рублей.
– Марья Васильевна, дадим ему совмещать учебу с работой. Легкой жизни у него уже не будет. Береги себя, Хамзат. А первого июня приходишь на первый экзамен, договорились? –сказал директор и они уехали.
С тех пор, как я стал работать, люди стали относиться ко мне еще серьезней, еще внимательней. Даже старики не жалели времени присесть со мной на случайной скамейке и поговорить «по душам». Большинство стариков говорили одинаково:
– Не забывай, вырастившая тебя мать, твоя Пхиби, уже в раю за то, что тебя сберегла. Если ты станешь хорошим человеком – для нее это лучший подарок! Она умерла, мечтая дожить до этого дня. Она верила в это, она верила в тебя. Ты не забывай про эту Веру!
Я был благодарен людям за доброе слово, за добрые души, за каждый их миг, обращенный ко мне.
С работы домой возвращался устало. Но каждая встреча с хорошими людьми или просто с друзьями возвращала мне силы. Иногда хотелось закричать: «Я люблю Вас, Люди!»
Какое блаженство для юноши получить свою первую зарплату. Впервые на свои заработанные деньги я купил себе одежду и, как никогда, испытывал самые благородные человеческие чувства – чувства собственного достоинства.
Впервые с трудовым коллективом я вышел на демонстрацию Первого мая! Счастливые, радостные лица людей. Народ и государство славили труд. На торцевой стороне большого дома, на красном полотнище был лозунг, который полюбился и запомнился мне на всю жизнь: «Земля трудовая! Цвети под солнцем 1-го Мая!».
Вечерами, возвращаясь усталым с работы, мне вспоминались слова из любимой песни Марка Бернеса «Я люблю тебя, жизнь!»:

…Вот, уж окна зажглись,
Я шагаю с работы устало,
Я люблю тебя жизнь!
И хочу, чтобы лучше ты стала!

Утром спешил на работу, чтобы быстрее увидеть своих друзей. Мне с ними было интересно. Они видели и знали о жизни много. Самым близким стал мне дядя Хомыч. Он, оказывается, был на Севере. Здесь его работа была легкая, он был хромой и сколачивал ящики.
Дядя Хомыч с каждым днем все больше и больше рассказывал мне о Севере. О северном сиянии, про белые ночи. Как там ездили на оленях, на собаках. Это было то, что мне не хватало для новых испытаний, для острых ощущений. Я вспомнил, как на уроках географии внимательно слушал и хотел романтики. Когда я слишком серьезно стал приставать к Хомычу с вопросами, кто-то сказал: «Не вздумай уехать туда, там азиатов и кавказцев не бывает, и мороз до 55 градусов, и воздух разряжен, если поранился – кровь не останавливается, и из авторучки чернила вытекают». Это полностью захватило меня. Я твердо решил – еду на Север.
Хомыч уже серьезно и ответственно относился к моему решению. Давал мне разные советы, указывал маршрут, как добираться. Я каждый день прибегал на работу с мыслями только о Севере.
Был жаркий день, и я совершенно забыл, что сегодня первое июня! О своем экзамене вспомнил, когда увидел школьную пионервожатую рядом со школьным автобусом. «Хамзат, на экзамен, на экзамен! – кричала она. – Директор послал за тобой, немедленно в автобус!». «Как, прямо в таком рабочем виде что-ли?» – удивился я. «В рабочем виде, немедленно садись, мы опаздываем!». Потный, грязный, весь в опилках я сел в автобус, и мы приехали в школу. Когда вошли в коридор, мои одноклассники набросились на меня с радостными объятиями, не обращая внимания на пыльную одежду в опилках.
Кто-то прилип к левому плечу?

Это же Ольга Полякова!
– Ой, да Ольга! Ой, да Ольга! – говорит изумленная учительница физики, очищая ее лицо от прилипших опилок и слёз. – Любят они тебя, Хамзат, видишь, как любят? Ольга твою фотографию с Доски почета сняла и утащила себе домой!
– На экзамен! На экзамен! – позвал меня директор и это успокоило всех.
Экзамен был по математике. Мне быстро положили на парту задание, и я стал решать уравнения спокойно и уверенно. Математику я знал на «4». Для меня этот экзамен был настоящим праздником, если бы не рабочая одежда. Вместе с тем мне даже удалось помочь двоим одноклассникам и удачно сдать свою работу.
Так закончился мой первый выпускной экзамен в 8-ом классе. Следующие экзамены я сдал спокойно и все на «хорошо».
Директор на работе давал мне свободные дни на экзамены. Последний раз я пришел в школу в указанный день получить «Свидетельство о неполном среднем образовании».
Директор отдал мне аттестат и сказал:
– Хамзат, если у тебя жизнь не сложится там, где ты сейчас живешь, обращайся в школу, мы тебя устроим в интернат. Но я уверен – твоя жизнь сложится отлично! Не горюй!

С этого дня я думал только о Севере. Он стал для меня загадочной частью моей жизни. Север мне нужен был, чтобы закалить и утвердить себя. Чтобы больше увидеть и больше знать, чем могла мне дать спокойная «домашняя» юность.
Я достал карту и красным карандашом отметил себе маршрут, как советовал мой дорогой старший наставник Хомыч. Путь к заветному Игриму пролегал из Кара-Балты через Фрунзе-Караганда-Омск-Тюмень-Игрим.
Хомыч предупреждал, что в середине августа холода возвращаются. Я собрал себе теплую одежду. Предупредил своих близких людей, что я уже собрался ехать на Север. Выслушав меня, они всё поняли, и старший брат сказал: «Судя по твоим убеждениям, «крылья» у тебя уже выросли и отговаривать тебя бесполезно. Помни, наш дом – твой дом! Мы твои братья».
Были у меня два друга, которым я страстно рассказывал про Север, что собираюсь уже уезжать. Они были мои ровесники и без всякого колебания заявили, что едут со мной, что они, как и я, взрослые и готовы принимать самостоятельные решения. Но, когда я выслушал их родителей, картина оказалась совсем другой. Их родители объяснили мне: «Ты едешь туда, куда родители своих детей не отпустят. Если бы там была нормальная жизнь и нормальные люди, они ездили бы на лошадях или на ослах, а не на собаках и оленях. По тебе плакать некому. Ты отвечаешь сам за себя. Мы своих детей не пустим. На свой север езжай сам. Ты хороший парень. Пусть тебя бережет Бог!»

Директор на работе распорядился выдать мне полную за месяц вторую зарплату, сам от себя лично добавил 50 рублей и сказал: «Пока я здесь, я возьму тебя на работу в любое время! Дай бог тебе удачи, счастливого пути!»
На следующий день я уже был на железнодорожном вокзале вместе с друзьями, которые пришли меня провожать. Железная дорога проходила недалеко от нашей улицы. Если на улице тихо – можно было слышать стук вагонных колес, который с детства казался мне куда-то зовущим. До прихода моего поезда оставалось немного. Из провожающих друзей кто-то сказал:
– Эх, счастливый ты, Дуту! Пацаны тебе завидуют.
– Почему? – удивился я.
– Потому что у тебя никого нет и поэтому ты едешь, куда хочешь.
– А раньше я вам завидовал, – ответил я, а про себя подумал: и сейчас завидую, и всю жизнь, уверен, буду завидовать.
Пока мы говорили, поезд подъехал. Было горько… это были мои лучшие друзья – и чеченцы, и русские, и узбеки, и уйгуры. Их родители хорошо относились ко мне. Прощаться всегда тяжело!
Мой поезд тронулся. Я поднялся в вагон и сел у окна. Слезы мешали смотреть, как прощально махали руками дорогие мои друзья и одноклассники.

Вдруг стало тревожно: зачем, ради чего я выбрал себе эту дальнюю дорогу, оставляя самых близких себе людей, принявших и поддержавших меня в трудные дни.
В такой атмосфере я чувствовал себя слабым и неокрепшим, нуждающимся в защите.
Мне надо было закалить себя, утвердиться в собственных и чужих глазах. Мне нужны были новые открытия, новые ощущения. Одним словом, я был в плену всепобеждающей романтики, за которую так дорого платил.
Как только сошел с поезда, сразу повеяло прохладой, видно было, что это не азиатское лето, а сибирское! Поспрашивал, где найти здание «Треста». Люди подсказали, и я, без всяких троллейбусов и автобусов, двинулся по городу пешком. Тяжелого груза на руках не было. Был один только рюкзак, который я набил нужными вещами. Мой Хомыч меня учил: «Запомни! На север чемоданы не тащат – бери только рюкзак! Он украшает настоящего романтика!»

Ходил по указанной мне улице и рассматривал деревянные старинные дома с разными узорами на окнах и дверях. На одном деревянном длинном доме с аркой посередине было написано «Краеведческий музей». Если бы он был открыт, я бы не «посмотрел» что мне надо найти «Трест». Как я люблю музеи! Из школы в год два раза нас возили на нашем школьном автобусе во Фрунзе. Краеведческий музей, Музей изобразительных искусств, Национальный музей. Для меня все тайны людей и природы живут в этих зданиях. Надо запомнить это место, где стоит музей – я обязательно вернусь, когда устроюсь. А что устроюсь – не было никакого сомнения! И знаете, что интересно? Я не понимал, откуда бралась эта уверенность, эта вера в себя. Может быть это была вера в большую страну? Вера в молодость, вера в людей? Да! Это было и то, и другое, и все вместе взятое! Но ведь так и случилось. Беспокойная юность одерживала победу за победой!
Когда я нашел «Трест» и зашел в отдел кадров, меня любезно встретили. Женщина вышла в коридор и кому-то громко сообщила: «Смотрите, девочки, у нас тут один молоденький, черномазый на Север собрался!» Зашли две женщины и глянули на меня:
– Действительно, это же кавказец! Откуда ты, чернявый?
– Из Фрунзе.
– А по национальности?

– Чеченец.
– Значит, чеченец, ты твердо решил «махнуть» на Север?
– Да, твердо.
– Молодец, молодец! Настоящий романтик!
– Место себе выбрал на Севере?
– Выбрал. В Игрим.
– Вот в Игриме ты у нас будешь первым чеченцем! Как раз директор конторы бурения ваш кавказец, абхазец! В общем, так, мы зачислим тебя в учебную группу, хоть они у нас целый месяц занимаются, ничего – догонишь! Сначала пройдешь медкомиссию. Главное, чтобы ты был здоров, остальное – мы все сделаем. У нас рядом с нами учебная буровая, корпус учебный. У вас будет бесплатное питание, обмундирование. Оденем, обуем во все северное и отправим вас группу из двенадцати человек в Игрим на Ан-2. Вот тебе направление в поликлинику. Это отдашь коменданту общежития, там тебе дадут место, постельное белье, и ты уже – наш. Документы остаются у нас. На севере они не нужны. По любому вопросу обращайся к нам.

Вот так я был и принят, и устроен, и обучен, и награжден настоящей мужской специальностью – помощник бурильщика!
Любой механизм на учебной буровой, за который я брался, был понятен, прост и удобен для мужских рук. Это была профессия настоящего романтика!
Через два месяца, нас, двенадцать человек, повезли на аэродром, посадили в «кукурузник» Ан-2 и отправили прямо на Север, в Игрим.
Я смотрел в иллюминатор и сразу подумал: вот они, мои «крылья», о которых говорили мне братья, когда я прощался с ними. Долго росли они, эти «крылья», наконец-то они меня подняли и уносят в неведомый край, хоть и в суровый, зато романтичный!
Под крылом самолета бесконечные реки, озера, леса и леса, которые стали редеть, уступая появлению настоящей тундры.
Мы долго летели, наконец, под крылом замелькали дома и редкие сосны.
Ан-2 приземлился в Игриме. Под ногами песок. Игрим оказался портовым, большим и уютным городком.
Воздух чист и прозрачен. Пахнет рыбой, речной водой. Самым приятным запахом стал для меня сосновый хвойный аромат, хотя деревьев мало. Все дома вокруг и наша игримская контора бурения – деревянные.
Нас устроили в бревенчатое общежитие и распределили по вахтам.

Когда мы только прилетели и шли по поселку до своей конторы бурения, на здании Дома культуры я прочел на огромном плакате слова: «Там, где человек, там, где его труд – там будет все!». Это была прекрасная истина, подтверждающая преобразованную человеком северной действительностью.
Ты оглянись по сторонам! Север в плену человека. В небе, как саранча, вдоль и поперек бороздят вертолеты. Гудят буровые вышки. По тундре разносятся гудки речных пароходов. Железной паутиной потянулись трубы – от скважины до скважины, собирая газ для Большой Земли.
На следующий день, с начальником смены нашу вахту повезли на гусеничном ГАЗике на общий аэродром до ожидающего нас вертолета. Буровые вышки расположены на разных расстояниях от центра. Поэтому транспорт тоже разный – катер, ГАЗик, вертолет или АН-2.
Когда мы подъехали к вертолету, я впервые в жизни увидел его на таком близком расстоянии. В моем воображении сразу нарисовалась большая беспомощная стрекоза с повисшими крыльями. Но, когда мы уже уселись внутри, разместившись по бокам на скамейках, «стрекоза» оказалась очень живой: мотор заревел как лев, лопасти закрутились и натянулись как струны, весь вертолет напружинился, наклонился вперед и взлетел.
Что может быть интересней первого полета на вертолете? Особенно, если он северный! Ни в одном иллюминаторе нет стекол. Это был МИ-8.

Мы прилетели на нашу буровую. Уходящая на отдых смена, как положено, разъяснила ситуацию на скважине. Наш буровик принял смену и расставил нас по местам. Я был «верховым». «Верховой» – это помощник бурильщика 4-го разряда, работает на верхнем поясе вышки. «Верховым» назначают более молодого и энергичного. Таким тогда был я. Потому что «верховой» должен быть выносливыми и крепким. Зимой «верховому» труднее всех, потому что там, наверху, дует по-страшному. Зимой, в ночную смену, «верховому» через каждые 2 часа разрешали опускаться вниз, чтобы погреть ноги и оттаять бороду, на которой под маской собирались сосульки от дыхания. На пуховой заячьей маске есть отверстия только для глаз. Маска опускается до груди и поверх нее надевается шапка.
Когда температура понижалась до 50-ти и ниже градусов, буровая останавливалась. Работали только паровые котлы, электрогенераторы. Потому что было опасно! Металл от мороза становился хрупким, и он отламывался как будто лезвием срезанный. Бывали случаи, что погибали люди.

Северный климат переносится трудно, пока не привыкнешь. У некоторых начисто выпадают волосы с головы. Слабеют и выпадают зубы. Потому что воздух разряженный. Только на третий месяц я полностью адаптировался к северным условиям.
Через каждые 8 часов заступали на вахту. Таким образом, получалось, что через каждые три дня возвращались в Игрим на три дня, чтобы отдохнуть. Эти выходные я использовал для продолжения учебы в вечерней школе ШРМ – школа рабочей молодежи.
Так началась моя учеба, совмещенная с работой, и – наоборот! Когда наступали праздники отдыхали. За одним столом собиралось несколько национальностей. Какие же это романтики без гитары! Мне подают ребята гитару и говорят: «Таби, спой на своем языке про мать».
Имя «Таби» я получил случайно. В первый день, когда мы знакомились на курсах в Тюмени, кто-то сказал:
– А мы знаем, как тебя зовут!
– Как? – удивился я.
– На левой руке наколка – «Таби».
На левой руке было имя моей матери – Пхиби. Они прочитали ошибочно, я промолчал и согласился, потому что Пхиби и Таби очень созвучны. Так и звали меня – Таби.

Тоскуя по родной чеченской речи, я часто и без повода пел свою любимую песню: «Генара лаьмнаш». Мои друзья полюбили звучание и мелодию песни, примерное содержание которой я им перевел. И, когда песня возвращалась к выразительному припеву – «Со вина сан нана…!» – они тут же хором подхватывали и напевали со мной вместе: «Со вина сан нана….!», и снова все повторялось еще громче. Я ликовал! Какая радость – слышать родную речь хотя бы из трех слов!
Страна, в свою очередь, ничего не жалела для людей, осваивающих Север. Ветераны Севера рассказывали, что в самом начале, до денежной реформы, когда сторублевая купюра была как «портянка», они ходили в кассу за получкой, снимая наволочки с подушки, так как деньги в карманы не вмещались. Одна северная газовая или нефтяная скважина покрывала затраты, потраченные на десять разведывательных скважин. Доставка 1 килограмма металла в тундру государству обходилось в 1 рубль! Но самым «ценным» на Севере оставался человек! И люди сами берегли друг друга. Из-за какой-то ссоры, даже драки, здесь не бросали друзей!
Только в год один раз я видел здесь милиционера. Общественный порядок соблюдали сами люди. Люди труда не нуждались в милицейском контроле. Бездельников, пьяниц и человеческих паразитов на Севере не бывает. В общежитии буровики не прятали деньги от друзей. Когда кто-то уезжал на «большую землю» в отпуск или по серьезным обстоятельствам – все ребята давали деньги уезжающему. Там, где людей объединяет труд – воров никогда не бывает.
Думы и помыслы трудящихся Севера в моем представлении были чисты и прозрачны как бескрайние горизонты самого Севера.

Самые запоминающиеся картины Севера встречаются и летом и зимой.Белые ночи тут быстро сменяются настоящими черными ночами. У этих «черных ночей» тоже есть свои прелести. Это то самое Северное сияние. Это такая завораживающая картина, что если бы не сильный мороз на улице, можно было бы любоваться этим всю ночь: над головой повисают светящиеся остроконечные высокие круги, как многослойный огромный абажур.
В «сияющую» ночь все выходили на улицу и держались на морозе как можно дольше. Было такое поверье, что северное сияние снимает тоску по «большой земле». Это было близко к истине. Странно, но, действительно, тоску снимало как рукой.
Когда я уже заканчивал мои последние «северные» 11 классов, у меня не оставалось никакого сомнения, что моя жизнь будет связана со школой. Я часто вспоминал свою дорогую школу, то как все переживали за меня, как она первой забила тревогу о моем одиночестве! И последние слова директора не забуду:
– Хамзат, если жизнь не сложится на новом месте – обращайся к нам. Школа тебе поможет!
В моих мечтаниях созрела целая программа предстоящей жизни. Мой Север, оправдавший все мои ожидания, завершал мое трехлетнее пребывание, превращаясь в настоящую опору для дальнейшей жизни. Я вернулся в родную Киргизию уверенным и настоящим оптимистом.
Вид у меня был декоративный. На чисто белом лице черная борода, которую носили все на севере, защищаясь от обморожения.
Своим приездом я обрадовал всех, кто знал и помнил меня. Братьям, сестрам привез подарки, которые щедро покупал по дороге в разных городах, потому что у меня были деньги, на которые, по тем временам, можно было купить нормальный дом.

Повидавшись со всеми, отдохнув с дороги, я отправился во Фрунзе.
В городе нашел свой заветный пединститут и направился прямо в приемную комиссию, пытаясь успеть на ходу быстро принять решение: заходить с бородой или быстро сбегать в парикмахерскую? Пока я гадал, принимающие документы со всех факультетов с живым интересом сначала смотрели на меня, а потом друг на друга.
Я уже стал подозревать, что меня принимают за дурака и здорово пожалел, что представил себя в таком виде. Борода же была не шуточная!
Когда я со своей бородой проходил перед столами по длинному ряду, с ужасом замечал, как девушки втягивали голову в плечи от страха. Когда я остановился у стола, на котором стояла табличка «Историко-филологический факультет», женщина солидного вида поднялась и осторожно спросила:
– Простите, вы из городской синагоги?
– Нет, я не городской, я приехал из Севера, – спокойно ответил я.

– Ах, вот как! Простите меня. А я подумала… Собираетесь поступать? Давайте документы.
Когда я начал копаться в маленькой сумочке из под документов, она снова стала придираться к бороде.
– Видите, у вас и сумочка как у людей из синагоги. Я не виновата, что так подумала.
– Это моя вечная «спутница», она мне приносит удачу, – похвастался я.
– А вы, действительно, романтик, прямо, как Чехов, который «хоронил» свой поношенный портфель.
Мои документы были любезно приняты. Как я был рад!
На первый и последующие экзамены я приходил со своей «синагогской» бородой. За первый письменный экзамен – сочинение, за содержание и полное раскрытие темы получил «пять». Эта первая и важная оценка утвердила меня в глазах преподавателей. А вот на устных экзаменах, оказывается, мой «святой» вид провоцировал преподавателей на дополнительные вопросы, на которые я, хоть и не на все, но отвечал удачно. В итоге мне были выведены четыре оценки: 5-4-4-3. Последняя оценка – условная, по иностранному языку за прочерк в аттестате.
Чисто выбритый, белый, свежий и, как мне показалось, легкий на вес, я отправился в институт искать себя в списках зачисленных на очное отделение историко-филологического факультета.
От волнения долго водил дрожащим пальцем по списку и, наконец, нахожу себя: «Саламов Хамзат Кюриевич, зачислен на 1-ый курс истфилфака Фрунзенского пединститута». Какое счастливое мгновение жизни! Поступить в институт! Как я счастлив! Я нашел достойное самоспасение от унылого одиночества.

Верьте мне люди! Самостоятельной юности большого счастья, чем это не надо!
Я переехал в город и поселился в студенческое общежитие.
Теперь моя бывшая северная жизнь сменилась на южную. Рабочая жизнь на студенческую. Так я стал городским.
Институтская жизнь моя была охвачена успешной учебой, без «троек» и активной общественной жизнью на факультете. Когда узнали, что я рисую, меня включили в состав студенческой редколлегии по выпуску ежемесячной факультетской стенгазеты.
Я мог писать крупным плакатным штрихом большие заголовки к тематическим стендам в коридорах учебного корпуса. Рисовал масляными красками, акварелью, гуашью и карандашами.
На 3-м курсе, когда художественная «слава» на факультете (к этому времени наш двойной факультет разделился на исторический и филологический, и я остался на филологическом) дошла до ректората – меня включили в состав институтского Художественного Совета.
С тех пор я стал получать стипендию на 5 рублей больше. Тогда стипендия, самая обычная, составляла 40 рублей по всему Союзу. И выдавали только тем, кто учился без «троек».

Мои северные денежные запасы давно кончились. Без посторонней помощи жить и учиться на одну стипендию было невозможно. Я нашел работу на крупном механическом заводе в токарном цехе уборщиком металлических стружек. Работа на полставки с 6-ти часов вечера до 10 ночи. Оплата – 70 рублей в месяц. Мне этого хватало. Я скрывал свою постороннюю работу от студентов, куратора и преподавателей. Ребятам в общежитии говорил, что хожу на вечерние курсы художников. Они верили. Ведь так было престижней, чем выглядеть в глазах сверстников беспомощным. Так я работал до конца 3-го курса, не обнаруживая себя никому.
Мне снова очень повезло! Однажды к нам в институт приехали настоящие художники оформлять ленинскую тему «Лениниада» в новой учебной пристройке. Я кружился вокруг них на каждой перемене до тех пор, пока они во мне не обнаружили начальные способности художника – декоратора, и на летние каникулы взяли меня с собой работать по всему городу. Надобность подметать заводские цеха отпала.

Это уже была середина последнего 4-го курса. На кафедре русского языка и литературы, в деканате стали поговаривать, что меня надо оставить при институте и направить в аспирантуру, которая была при Фрунзенском университете.
Мое же решение было твердым – уеду на Кавказ! Я думал: не отдам ни удачам, ни успехам веру в меня моей Пхиби, которая не дала мне превратиться в неизвестную национальность! Здесь, если не я, то дети мои точно растеряют свои корни. А там, на Кавказе, хоть меня и некому встретить, но зато предо мной распахнется вся моя родина! Что еще надо! А то, что родителей нет – не один же я такой… И не стану смешивать и засорять свою чистую жизнь, спасенную людьми, чистой мусульманской веры. У меня есть профессия, есть образование, меня примут в любую школу. Что еще надо?! А жить – найду где. Постараюсь устроиться там, где могила моей Пхиби.
Это было мое кредо! Мой манифест!

С тех пор каждый день учебы приближал меня к главной цели – после госэкзаменов получить диплом и уехать на Кавказ! В то время дипломы выдавались на руки только после двух лет педагогической работы по направлению.
После успешной сдачи госэкзаменов даже декан похвалил меня за «пятерку», полученную по «научному коммунизму», – такая оценка была почти «музейной» редкостью по этому малопонятному предмету. Хотя у меня эта оценка и была единственной среди всех госоценок. Воспользовавшись таким положительным вниманием декана, я признался ему о своих намерениях уехать в свою республику. Его это вовсе не удивило, он был осетин – Бесолов Лазарь Магомедович, доктор филологических наук. Много раз перед всем факультетом он объявлял мне благодарность за активное участие в общественной жизни факультета. В случайных беседах положительно отзывался о чеченцах. Поэтому, не задумываясь, ответил на мою исповедь: «Хамзат, я давно знал, что ты уедешь, по тебе это видно. У тебя есть единственный выход – напиши своему республиканскому Министерству просвещения, чтобы они прислали вызов на тебя ректору нашего института. По-другому никак не получится».
Я так и сделал: с патриотическим письмом обратился к министру просвещения ЧИАССР Умарову Мухари Умаровичу (Дала гечдойла цунна). Вскоре пришел вызов, и мне с добрыми напутствиями прямо в ректорате выдали диплом, который в прямом смысле «поднял меня на крылья». Я сел на самолет Фрунзе-Баку, на следующий день пересел на поезд и сошел на станции «Грозный». Вот она! Земля моего народа, которому я приехал служить!

Дорогой читатель! Если бы ты знал, как долго стоял я на перроне вокзала, любуясь чеченским говором, ласкающим слух. Торопил свои думы. Мучительно долго выбирал, куда дальше ехать? Где смогу жизнерадостно жить, чтобы правильно было и перед Богом, и перед людьми, и перед образом и памятью моей Пхиби? Я тронулся с места. Выбор был сделан очень просто. Ножай-Юртовский район – мое отечество, но жить рядом с отцом и мачехой – не смогу! Родственников по отцу (дехой) – никогда не брошу. Среди чеченцев такое не проходит. Они передо мной ни в чем не виноваты. Но жить смогу только среди тех, с кем вырос, с которыми связала меня и мою судьбу Пхиби.
Я уже в пути, еду в Шали. Сегодня увижу могилу матери. Меня встретят ровесники, с которыми вырос. Выскажу им последнюю просьбу-завещание: положить меня в одну могилу, рядом с моей Пхиби.
А жизнь, какая сложится в Шали, такую и приму!

Вайнах, №2, 2014.

1 комментарий

  1. большое спасибо за вашу повесть да благословит вас Бог.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх