Хаджи-Мурат Хамхоев. Непридуманные рассказы.

ХамхоевХаджи-Мурат Хусейнович Хамхоев начал трудовую деятельность в Караганде. В 1960 г. вернулся на родину. В разные годы работал народным судьей Советского и Малгобекского районных судов ЧИАССР, заведовал канцелярией Министерства юстиции ЧИАССР. Был постоянным представителем Республики Ингушетия при Президенте РФ, председателем Малгобекского городского суда. В 2013 году, в московском издательстве «Российский писатель» вышла первая книга прозы Х.-М. Хамхоева «Время и люди». Предлагаем нашим читателям рассказы из этой книги. 

Завмаг

Когда ты живешь один, без семьи, а друзей еще не приобрел, времени свободного, как говорится, девать некуда, а убить его как-то надо, поэтому у меня вошло в привычку посещать после работы родственные конторы, другими словами, руководителей силовых структур, чтобы пообщаться, услышать новости. В один из таких дней зашел к начальнику милиции Магомеду Адуеву. Застал его в крайне удрученном состоянии. Поинтересовался, что с ним, не заболел ли?

– Да нет, – отвечает раздраженно, – хотя при такой нервотрепке и не мудрено.

– А что случилось?

– ЧП у меня. Слышал про мордобой в столовой?

– Ну, это не новость, подумаешь, уличная шантрапа гай-гуй устроила, кулаками помахала, из-за нее так расстраиваться.

– Если бы шантрапа, серьезные, ответственные люди драку в общественном месте затеяли. Притом в присутствии моих подчиненных. Завмаг ударил по лицу инструктора обкома комсомола, который обедал с секретарем райкома комсомола. Видишь ли, завмагу Жоме Окуеву не понравилось, что инструктор обкома громко засмеялся, видимо, после какого-то анекдота. Секретарь райкома комсомола, естественно, вступился за гостя, и произошла драка.

– Первый раз слышу. Когда это случилось?

– Три дня назад.

– Прокурор в курсе?

– Конечно. Правда, с ним разговаривал родной дядя Жомы – председатель райисполкома, который обещал поехать в Грозный и лично принести извинения потерпевшему, но не поехал. Кроме того, семья Окуевых занимает особое положение в районе. Отец Жомы долгое время был секретарем обкома партии, а ОВД, которым я руковожу, находится в ведении райисполкома. Положение мое, как ты видишь, очень щекотливое. Начну проявлять активность, сам понимаешь, что за этим последует.

– Ты, конечно, волен поступать, как сочтешь нужным, но чем вся эта канитель закончится, я могу сказать тебе прямо сейчас. На каком-нибудь крупном республиканском совещании, когда появится повод, а повод по таким случаям всегда находится, выйдет на трибуну секретарь обкома комсомола и громко заявит: «Товарищи, на днях в Советском районе произошел вопиющий случай – был жестоко избит инструктор обкома, и местные власти никаких мер в отношении виновных лиц не приняли». После чего соберется бюро райкома, тебя исключат из партии и прогонят с работы, прокурору объявят выговор с занесением, а начальник КГБ отделается легким испугом. Тебе это надо? Не надо. Значит, принимай меры.

– Сказать легко.

– Немедленно составь протокол о мелком хулиганстве. Я сейчас вернусь на работу, пусть твои ребята доставят его ко мне, и я арестую твоего Жому на десять суток. Затем прокурор решит вопрос о возбуждении уголовного дела по части 2-ой ст. 206.

Напуганный Адуев проявил удивительную оперативность — не прошло и часа, как хулиган завмаг был доставлен в суд, и я на основании милицейского протокола впаял ему 10 суток ареста. После чего занялся текущими делами.

Завмаг, наверно, не успел освоиться на новом месте, как позвонил начальник милиции и сообщил, что у него собралась вся фамилия Окуевых, женщины плачут, просят освободить Жому.

– Очень прошу тебя, Хаджи-Мурат, отмени свое решение и освободи его из-под стражи.

– Ты как это себе представляешь? – спрашиваю. – Чтобы я отменил свое решение, требуется обоснованный протест прокурора или протест председателя Верховного суда, о чем ты знаешь не хуже меня.

Наутро я получил протест прокурора:

«Вчера, третьего апреля, Вами арестован на десять суток за мелкое хулиганство Окуев Жома. Учитывая, что Окуев страдает тяжелой формой туберкулеза, прошу Вас заменить ему арест на любой другой вид наказания, не связанный с лишением свободы. Подпись: прокурор района, юрист 1 класса Ситников В.И.».

Я тут же написал ответ:

«Ознакомившись с протестом прокурора района Ситникова В.И. в отношении арестованного на десять суток за мелкое хулиганство Окуева Ж.

Суд постановил:

Прокурор района просит отменить постановление суда в отношении Окуева Ж. и, учитывая, что он страдает тяжелой формой туберкулеза, заменить ему арест на меру наказания, не связанную с лишением свободы.

Однако к протесту не приложены медицинские документы, подтверждающие болезнь арестованного.

На основании изложенного, протест прокурора района отклонить. Подпись: председатель районного народного суда Хамхоев Х.Х.».

В последующие пять дней никто не беспокоился о судьбе завмага. На шестой день я зашел в милицию. Дежурный сказал, что начальник уехал в Итум-Кали и скоро должен вернуться.

– Покажи мне, где у вас содержатся заключенные.

– Да у нас всего один завмаг сидит, больше никого нет, – дежурный взял ключи и пошел впереди. Открыл железную дверь в довольно просторную комнату с одним маленьким решетчатым оконцем и низко нависшим потолком. Уже вечерело, в камере стоял полумрак. Когда я вошел, человек, лежавший на нарах, быстро соскочил и, заложив руки за спину, вежливо со мной поздоровался, спросил о здоровье, об успехах по службе. Ответив на его приветствие, я спросил, жалеет ли он, что так безобразно повел себя?

– Мне очень стыдно перед родственниками, жалко мать, знаю, какую боль ей причинил, стыдно перед вами, вы в районе новый человек, можете подумать обо мне плохо, и мой поступок тому подтверждение. Многое отдал бы, чтобы этого не случилось.

Я чувствовал, что он говорит правду и искренне раскаивается. После его ареста я слышал о нем только хорошее, хвалили как мужчину и недоумевали, как он мог совершить такой немужской поступок. Кавказцы всегда чтили в мужчине выдержку.

– Думаю, хватит тебе здесь сидеть, пора домой, – сказал я, покидая камеру.

Жена прокурора работала секретарем в милиции, и он первым узнал об освобождении Окуева. И позвонил на второй день утром.

– Что же получается, Хаджи-Мурат Хусейнович? – голос едкий у Валентина Ивановича, по имени-отчеству называет, «здравствуй» не сказал, уже на «вы» перешел, выражая тем самым крайнюю степень недовольства. – Вы своевременно и обоснованно арестовали Окуева, а я, руководствуясь положением о прокуратуре, прислал вам протест о замене ему содержания под стражей на другой вид наказания, не связанный с лишением свободы. Но вы отклонили его и по истечении лишь пяти суток освобождаете Окуева. Нарушили закон, уважаемый Хаджи-Мурат Хусейнович. Если об этом станет известно председателю Верховного суда, у вас будут большие неприятности.

– Согласен с вами, Валентин Иванович, неприятности будут, но ведь нам и дальше работать на одном поле.

– Ладно, не будем ссориться, – проговорил он через минуту уже с другими нотками в голосе, – при встрече продолжим наш разговор.

На этом, казалось бы, можно поставить точку, если б история не приняла неожиданное продолжение. Говорят, кинжал убивает одного, а ложь — семерых. Дети, играя в футбол, нечаянно разбили окно в приемной суда. Достать стекло в то время было проблемой, я пошел в ремстройучасток и договорился с мастером, что он застеклит нам окно. В это время подкатил райкомовский «уазик», за рулем сам первый секретарь Абуязит Абдуллаев. Спросил, закончил ли я здесь свои дела, когда я ответил утвердительно, попросил сесть в машину.

Подъехали к зданию райкома, поднялись на второй этаж. Абдуллаев достал ключи из кармана, открыл дверь в свой кабинет. Можно представить мое удивление, когда я увидел нервно расхаживающего по кабинету председателя райисполкома Хусейна Окуева. Как я узнал позже, они крепко поругались по поводу ареста Жомы Окуева и его досрочного освобождения. Разъяренный Абуязит, сказав, что он сейчас же привезет Хамхоева, запер на ключ Хусейна и поехал в суд, а оттуда в РСУ, где и застал меня.

– Хаджи-Мурат, – обратился ко мне Абуязит, усевшись на свое рабочее место, – скажи мне, мужчина имеет право говорить неправду?

– Я часто слышал от наших стариков, что мужчина, говорящий неправду, уже не мужчина.

– А теперь ответь, у нас был какой-нибудь разговор в отношении Жомы Окуева до его ареста или после освобождения?

– Нет, никакого разговора на эту тему у нас не было, — отчеканил я, намеренно выделив слово «разговор».

– Ты слышал? – спросил Абуязит, обращаясь к Хусейну.

– Я не глухой, – промолвил тот в ответ.

– Дело в том, – продолжал Абдуллаев, – что вот этот товарищ, которого ты видишь, и его любимая женушка распускают по всему району слухи о том, что Жома Окуев был арестован по моему указанию, а потом я, якобы испугавшись их, попросил тебя освободить арестованного.

Хусейн встал. Я последовал его примеру: сидеть, когда старший по возрасту стоит, противоречит обычаю.

– Абуязит, – проговорил он, – прости, если сможешь. Я очень виноват перед тобой. Бес меня попутал.

– Не бес тебя попутал, а женщина, – не унимался Абдуллаев. – Народную мудрость забыл: слушай ее, но поступай наоборот.

Окуев на колкость Абуязита никак не отреагировал, а стал благодарить меня.

– Давно нужно было Жому проучить, а то нос стал задирать, – и, прежде чем покинуть кабинет, добавил: – Хорошо сделал, что освободил его досрочно.

А с Жомой мы стали друзьями. Он действительно оказался очень добрым и компанейским малым. Часто в выходные дни он приглашал меня на природу, верхом на лошадях мы ездили в лес на охоту, а потом – неизменные шашлыки, горячий, пахнущий дымком, бульон. Вот уж, не было счастья, да несчастье помогло.

В один из сентябрьских дней он подъехал ко мне на работу, как сегодня помню, было это в четверг, и стал приглашать назавтра в 12 часов дня в Итум-Кали. Оттуда мы должны привезти невесту его друга, у ингушей это называется умыкнуть, у чеченцев – обычай. Я ответил, что с удовольствием поеду с ними, но завтра утром должен быть в Грозном в Верховном суде и постараюсь успеть вовремя. Мы тебя будем ждать, сказал он на прощание.

Разве я мог предположить, что это наша последняя встреча. Вернуться к назначенному времени я не смог. Жома дважды подъезжал к нашему дому, но так и не дождался меня. Они уехали в горы на трех машинах. На обратном пути из Итум-Кали машина, в которой находились Жома и его друзья и где должен был находиться я, успей я вернуться, сорвалась в пропасть. Все погибли, кроме секретаря райкома комсомола Сатарова, сидевшего за рулем.

До сих пор не могу вспомнить причину, по которой я задержался в Грозном. Видимо, в книге Судьбы мне определен другой срок.

Прецедент

Я намеренно вынес это слово в заголовок. В самом деле, представьте себе, если, конечно, можно вообще представить, районную Доску почета, где сплошь ударники производства, ветераны труда, а рядом — самодовольная в пору спелой молодости рожица народного судьи. За какие заслуги ему оказана честь находиться в обществе уважаемых людей? Не за то ли, что его карающая десница трудилась, не ведая усталости? А иначе, за что? Я, разумеется, утрирую, но ведь случай – из ряда вон. Я никогда не обольщался насчет своей особы, хотя и не страдал отсутствием самолюбия, его во мне столько, сколько обыкновенно бывает у нормальных людей. Что и говорить, случай беспрецедентный, но прецедент вот он – на Доске почета. Ладно, к этому мы еще вернемся. Сначала нужно рассказать, с чего все началось.

А началось со звонка второго секретаря райкома партии Слабенко Николая Матвеевича, который на тот момент замещал Абдуллаева, отбывшего в отпускной вояж. Убедившись, что я на месте и никуда не собираюсь, договорились о встрече в моем кабинете.

– Первый, уезжая, наказал мне переговорить с тобой по одному очень важному делу, – начал он, едва усевшись в кресло. – Но я сначала хотел бы ознакомиться с делом, прежде чем начать разговор. Это по поводу иска к колхозу имени Ленина.

Николай Матвеевич пришел в райком партии из органов прокуратуры и в разговоре с ним я понял, что он сильный и грамотный юрист, не растерял еще своих юридических навыков.

– Да-а, – проговорил он после некоторого молчания, – дело более чем серьезное. Иск на 280000 рублей! Да за эти деньги весь этот колхоз можно купить со всеми его потрохами! Мы полстраны угрохали, чтобы создать эти колхозы, а тут – на тебе, и нет колхоза. Надо что-то делать. А что делать, ума не приложу. Любое решение суда в нашу пользу тут же отменят, – он снова принялся внимательно изучать материалы дела, наверно, надеялся отыскать какую-нибудь лазейку. Я проделал это раньше него, там просто нечего искать, все предельно просто. Колхоз самовольно вырубил молодой лес, нанеся государству ущерба более чем на четверть миллиона. И лесхоз, что вполне естественно, подал иск о возмещении ущерба. Ни с какой стороны не подкопаешься.

– Абдуллаев перед отъездом просил меня поговорить с тобой, – сказал Николай Матвеевич, – какие меры принять, чтобы сохранить колхоз. И еще просил передать: если Хамхоев решит вопрос положительно, то бюро райкома партии занесет его на районную Доску почета.

Последнее меня не столько удивило, сколько шокировало. Меня даже смех разобрал – люди не поймут. Не бывало еще, чтобы судья, да будь он семи пядей во лбу, на Доске почета красовался.

– А мы создадим прецедент, – настаивал Николай Матвеевич. – Но сейчас главное, как наш вопрос решить, раз невозможно его решить в судебном порядке.

Материалы дела были составлены лесхозом Грозненского района, который обслуживал наши леса.

– Ты не спешишь на службу? – спросил я у Слабенко.

– Да нет, Такаев на месте, если я понадоблюсь, он со мной свяжется.

Я попросил нашу телефонистку соединить меня с директором Грозненского лесхоза Магомедом Марзиевым. Мы с ним были земляками, он ингуш и я ингуш, вдали от дома это гораздо больше, чем близкое родство. Он тепло поздравил меня с избранием народным судьей, и в дальнейшем мы не встречались. Минут через пять нас соединили. После взаимных расспросов я спросил Магомеда:

– Тогда при нашей встрече ты говорил, что нам нужно будет обязательно встретиться, не забыл? Значит, завтра в 13 часов мы с моим другом будем у тебя.

– Я буду только рад.

– Магомед, говорят, раньше ингуши варили индюка в молоке. Давай посмотрим, что это такое.

– Это не проблема. Вы только приезжайте.

На следующий день с немецкой точностью мы были в Грозненском лесхозе. Магомед сразу же увез нас к себе домой. Стол к нашему приходу уже был накрыт, не стану описывать блюда, которыми нас потчевали, качество напитков в бокалах – все это было в самом лучшем виде, как и индюшка, сваренная в молоке. За таким столом не замечаешь, как летит время. Три часа как одно мгновение. Пора было распрощаться с гостеприимными хозяевами.

– Магомед, по ингушскому обычаю дорогому гостю дарят жеребенка, а поскольку нас двое, то и подарок удваивается. Что очень накладно по нынешним временам. Но мы с Николаем Матвеевичем облегчим тебе эту задачу. Ты подаришь нам то, что мы попросим у тебя. Согласен?

Еще бы он не согласился. Желание гостя – закон для хозяина. Я послал сына Магомеда, который нас обслуживал, к машине за портфелем.

– Вот, Магомед, исковый материал, – сказал я, доставая папку из портфеля, – который ты прислал в народный суд. Если я удовлетворю твой иск, то колхоз необходимо будет распустить, а что за этим последует, не мне тебе объяснять. Да никто нам этого не позволит. Скажу тебе честно, сам колхоз не стоит этих денег. Поэтому в качестве подарка дорогим гостям просим взять эти материалы обратно.

Магомед, извинившись, отлучился на несколько минут и вскоре вернулся с мужчиной средних лет, представил его как своего заместителя.

– Ахмед, – обратился он к нему, – вот наши исковые материалы, мы отзываем их. Возьми завтра с собой всех наших рабочих, выезжайте в Советский район и на площади, где произошла рубка, выкорчуйте все пни и посадите там саженцы ели, они у нас есть…

Наверно, прошло недели две после нашей поездки в Грозненский лесхоз, вернулся из отпуска Абдуллаев, я встретился с ним в коридоре райкома, поздравил с возвращением.

– Хамхоев, рад тебя видеть, – сказал он и пригласил к себе в кабинет. – Николай Матвеевич рассказал мне, как ты спасал колхоз. Молодец. Спасибо тебе большое. Вчера на бюро райкома принято решение занести тебя на районную Доску почета. Будешь в окружении комбайнеров, трактористов, знатных доярок, – добавил он с еле заметной улыбкой.

– Благодарю вас, Абуязит Абдулаевич, но будет ли правильно, если я окажусь среди этих заслуженных людей, ведь у меня нет никаких показателей.

– У тебя есть очень хороший показатель – ты спас колхоз… Председатель колхоза не появлялся? – спросил он у вошедшей секретарши.

– Он в приемной.

– Зови.

В кабинет вошел человек… честное слово, язык не поворачивается сказать «приятной наружности». Лицо скуластое, со следами оспы, маленькие с зеленоватым оттенком глаза постоянно в движении, они перекатываются, как шарики, и не всегда заметишь под низко нависшими бровями, они то скользят по тебе, то пугливо убегают куда-то. Я не запомнил, поздоровался он при входе или нет, не расслышал, грешить не буду, но мою особу он даже коротким взглядом не удостоил.

– Вот судья Хамхоев, – сказал Абуязит, кивнув в мою сторону, – благодаря которому, ты еще находишься на свободе. Но если ты срубишь еще хоть одно дерево, то я сам лично добьюсь, чтобы ты оказался в тюрьме. Ты меня понял? Не слышу.

– Понял.

– Вот и отлично, – Абдуллаев откинулся на спинку стула, давая понять, что с этим вопросом покончено и, не меняя тона, поинтересовался, много ли меду тот накачал.

– В этом году… — начал, было, председатель, но Абуязит не дал ему договорить.

– Не хочу знать, что у тебя случилось «в этом году». Видишь, наш судья сидит, вот ему отвезешь флягу меда. Задача ясна? Тогда иди. И помни, что я тебе здесь сказал! – крикнул он уже вдогонку.

После ухода Салихова мы еще поговорили несколько минут. С самого начала, как только это дело о незаконной, а по сути, варварской вырубке леса, попало ко мне в руки, меня волновал вопрос, почему человек, который нанес такой колоссальный ущерб государству, до сих пор не снят с должности? Ответ Абдуллаева меня удивил.

– Найди мне человека, который согласился бы поехать в эту глухомань, где нет ни света, ни газа, а есть только горы и густые леса, и я, без сожаления, отдам тебе Салихова на растерзание. Знает собака, что никто туда к ним не поедет, и ловко этим пользуется. – Он встал и, протягивая мне руку, усмехнулся. – А мед он тебе не привезет.

Когда я вернулся на работу, секретарша сказала, что звонил Магомед Марзиев, обещал перезвонить. Вскоре он позвонил и сообщил, что в субботу, то есть, завтра он собирается в Советский район посмотреть саженцы елей и, если я согласен, то он заедет за мной, и мы поедем вместе, места там прекрасные, не пожалеешь. Я, конечно, с радостью согласился, предупредив, что буду на работе и жду его к одиннадцати часам. К этому времени я успею связаться с Николаем Матвеевичем, который ему в тот раз очень понравился.

На следующий день в назначенное время мы выехали в сторону села Кенхи. Часа полтора тряски – и мы на месте. То, что предстало пред нашими глазами, я не берусь описать, мне легче это сделать сухим языком протокола, но тогда кому это будет интересно? Когда меня очаровывает природа, всегда сожалею, что я не художник, какими красками я изобразил бы эту огромную поляну, засаженную полутораметровыми елями. В окружении букового леса они кажутся лилипутами среди великанов.

– Ничего, – сказал Магомед, – через несколько лет они догонят своих соседей. А я вот о чем подумал: если б председатель оказался законопослушным гражданином, как его предшественники, или директором лесхоза был бы другой человек, а не Магомед Марзиев, влюбленный в природу, в ее красоту, а на твоем месте другой судья, разве возникло бы такое чудо посреди дремучего леса? Вот уж, действительно, нет худа без добра. Выходит, каждый из нас, сам того не ведая, так или иначе принял участие в его создании.

– Значит, так угодно было Богу, – сказал я.

Багажник машины нашего гостя был оборудован, как это полагается при выезде на природу, чтобы не только любоваться ею, но и расслабиться от души: раздвижные столики, стульчики, посуда, казан для варки мяса, вяленого и свежего, в эмалированной кастрюле шашлык из баранины, зелень разная, овощи, колбаса, сыр – всего было вдоволь. Я попросил водителя съездить в село и привезти председателя колхоза.

И вот предстал пред нами, буквально, тот по вине которого здесь появился целый массив молодых елей. Знакомиться нам не было нужды – мы все друг друга знали. Пригласили Салихова к столу, мне было известно, что он спиртное употребляет лишь в исключительных случаях, и то чуть-чуть. А моя задача – его расшевелить, чтобы он добрее стал, для этого и «лекарство» – коньяк «Илли».

– Майрбек, – сказал я, – вот рядом со мной сидит Магомед, который простил колхозу огромный долг, тем самым сохранил твое хозяйство. А чтобы скрыть совершенное тобой преступление, вырвал с корнями оставленные тобой пни и посадил на их месте такие красивые ели. Если ты хочешь хоть немного загладить свою вину, то должен выпить за его здоровье полный стакан коньяка и без закуски, – разумеется, никто не знал, что я задался целью напоить Майербека, помня слова Абдуллаева: «А мед он тебе не привезет». Как не выпить за здоровье гостя. Ничего, выпил до дна и не поперхнулся. Тут, как говорится, лишь бы начать, дальше все идет само собой.

Следом я предложил тост за здоровье секретаря райкома Слабенко Николая Матвеевича, тем самым вынудив Салихова опрокинуть очередной стакан, разумеется, полный. Когда я почувствовал, что он уже «хороший», спросил, помнит ли он разговор насчет меда в кабинете первого секретаря райкома партии?

– Помню, – как-то вяло отозвался Майрбек, – завтра обязательно завезу.

– «Завтра» в руках Бога, а мед нужен сегодня. Так что поезжай с нашим водителем и привези флягу сюда, – повторять просьбу не пришлось, наоборот, он как-то посветлел лицом, такое случается с человеком, который намеревается сделать доброе дело.

И это дело было сделано, притом неожиданно быстро. В багажнике машины стояла полная фляга меда. Я сказал Марзиеву:

– Ты много потрудился, Магомед, чтобы простить колхозу долг, лесхоз провел огромную работу, очищая вырубленный участок и высаживая новые саженцы. Пусть этот мед будет нашим скромным подарком для твоей семьи.

Магомед долго сопротивлялся, но под нашим напором сдался. К вечеру мы вернулись в Шатой, тепло распрощались с гостями. И тут моего друга смех разобрал.

– Что с тобой, Николай Матвеевич? – вроде бы ничего смешного я еще не сказал.

– Завтра я расскажу Абдуллаеву, как ты у Салихова флягу меда конфисковал. Такое еще никому не удавалось.

Наверно, недели три прошло после этих событий, когда ко мне нагрянул заместитель председателя Верховного суда Жучков Андрей Михайлович, человек честный и принципиальный.

– Милейший, – чуть ли не с порога выпалил он, – жалоба на тебя поступила, правда, непонятно, на кого жалуется автор этого «документа». На судью или на райком партии. В нем речь идет о Доске почета, куда ты занесен, как я понимаю, решением бюро. Висит она перед въездом в село, и я имел удовольствие любоваться ею. Порадовался, что поместили тебя возле ветерана труда, а не в обществе знатных доярок.

– Я говорил Абдуллаеву, доказывал, но он…

Андрей Михайлович не дал мне договорить.

– Да перестань ты, ежу понятно, что инициатива исходила не от тебя. По просьбе Кузнецова мы обзвонили все республиканские и областные суды. Догадываешься, какой вопрос мы задавали? А ответы получали самые разнообразные – от усмешки до гомерического хохота. Удивлялись, как такой вопрос вообще мог возникнуть. Я сейчас зайду в райком, узнаю, за какие заслуги тебе такая честь оказана. А ты попроси секретаршу найти в архиве дело по сахарной свекле. Мне сказали, что оно вернулось после рассмотрения пленумом Верховного суда СССР. Решил я, Хаджи-Мурат, по примеру многих засесть за мемуары. Тем более, и возраст к этому подталкивает. Как ты помнишь, я был докладчиком по этому делу, но не думал, что оно дойдет до пленума СССР, хотя еще тогда обратил внимание на то, что приговор и протокол судебного заседания полностью совпадали, то есть складывалось впечатление, что приговор не составлялся, а был слово в слово переписан из протокола. Оправдательный приговор в отношении пяти человек, которых обвиняли в причинении огромного материального ущерба стране, признали себя виновными и частично возместили ущерб, обошел все кассационные инстанции страны, и на пленуме Верховного суда СССР был оставлен в силе, – и прежде чем покинуть кабинет, добавил: – Это, дорогой мой, не шутка.

Пробыл он в райкоме больше, чем я ожидал. Вернулся с хорошим настроением.

– Абдуллаев – серьезный и приятный собеседник, – сказал Андрей Михайлович, – правда, больше говорил он, и все о тебе. Жалеет, что ты через два года должен уйти. Рассказал о колхозе Ленина. Послушал я его внимательно и пришел к выводу, что бюро райкома приняло правильное решение в отношении тебя… А вообще-то, если быть до конца откровенным, и будь моя воля, я тебя занес бы на Доску почета страны, но, к сожалению, до нее еще не додумались.

Секретарша выполнила просьбу Андрея Михайловича, принесла пухлую папку из архива и положила перед ним на стол. Он не стал задерживаться, тут же ушел в свободную комнату. А я позвонил в столовую, заказал обед в банкетном зале. Меню: уха из речной форели и шашлык из баранины. Предупредил Слабенко, чтобы не ходил домой на обед, и к тринадцати часам он сидел у меня в кабинете. В ожидании Андрея Михайловича мы делились новостями. Вскоре, закончив свою работу, он присоединился к нам. Представил их друг другу, сказал, что Слабенко на работу в партийные органы пришел из прокуратуры. Жучков удивился – партия не очень-то приветствует юристов в своих рядах. На мой вопрос, закончил ли он свою работу, Андрей Михайлович ответил утвердительно.

– Да, – сказал он, – я записал все, что хотел и с удовольствием снова перечитал протокол судебного заседания и приговор суда. Коротко говоря, – продолжал он, обращаясь к Николаю Матвеевичу, – ваш друг мастер по протоколам судебных заседаний. Еще хочу вам сказать. Когда он проходил месячную практику в Малгобекском горсуде, председатель этого суда Трофимов приехал в Грозный, в Верховный суд республики и убедил Кузнецова, что Хамхоев способный и уже состоявшийся судья. И Верховный суд рекомендовал его в народные судьи. Заметьте, на тот момент в активе у него лишь четыре курса юрфака. И все это из-за протокола судебного заседания по очень сложному делу. Как позже рассказывал Трофимов, в том протоколе были записаны не только показания свидетелей и потерпевших, но и то, что они должны были сказать, но забыли. Мой коллега об этом рассказывал как бы в шутку. Но мы-то знаем, что в каждой шутке есть доля правды.

Обед у ответчика

В своей долгой судебной практике я не припомню случая, чтобы кто-то упрекнул меня в предвзятости, несправедливости, необъективности, да мало ли «собак» можно навесить на судью, ведь не на курорт отправляет он своих «подопечных». Хотя не по его вине пришла беда в чей-то дом, не он толкал человека на противоправные действия. Но он, этот человек, вправе рассчитывать на понимание и снисхождение. Суд – последняя инстанция и последняя надежда. Ко мне шли люди за помощью. И вела их молва: если Хамхоев не поможет, то никто не сможет. Человек называл имя того или другого, совершенно незнакомых мне людей. Тогда я верил, что это не лесть и что пришедший ко мне человек искренне надеется на мою помощь. С такой надеждой пришел однажды в суд местный житель Майербек Худуков. Был он худой, но жилистый, выше среднего роста, изможденное, не по годам морщинистое лицо почернело от частого пребывания на солнце. И вот какая беда привела его ко мне.

Живет он в четырех километрах от райцентра, в саманном домике, который, того гляди, развалится. В семье шестеро детей, самому старшему исполнилось восемь лет. В прошлый учебный год он не смог пойти в школу, потому что не на что было купить одежду и учебники. Весною этого года они с товарищем устроились на работу в совхоз, взяли гурт племенных бычков и отогнали на альпийские луга для откорма. Осенью, когда стадо пригнали в совхоз, не досчитались двух бычков, а поскольку он был материально ответственным лицом, совхоз предъявил ему иск на 14000 рублей.

– Мне сказали, что эти бумаги поступили в суд.

– Да, такой иск поступил, – подтвердил я, – слушать мы его будем завтра. Майербек, скажи честно, куда могли деться бычки?

– Дорога, по которой мы перегоняли скот, очень петлистая и узкая, с одной стороны отвесные скалы, а с другой – крутой берег реки, высотой до семидесяти метров. Стадо на узкой дороге растягивается почти на километр. С головы посмотришь – хвоста не видать, а середина надолго исчезает из поля зрения. Скот бодается, толкается, особенно молодые бычки. Продать их мы не могли, уже было бы известно, такое не скроешь. 14000 рублей, которые совхоз требует с меня, – это огромные деньги. Материальных ценностей в доме нет, ни одной вещи, которая стоила бы больше десяти рублей. Я с детьми сплю на полу, а деревянный топчан мы отдали жене, она часто болеет. Я обошел почти все инстанции в районе, мне посоветовали обратиться к вам, сказали, что если вы не поможете, то никто другой этого сделать не сможет.

Я позвонил председателю исполкома, попросил у него машину на полчаса. Сказал Майербеку, что едем к нему домой, хочу посмотреть, как он живет. Поездка не заняла много времени. Дом, перед которым мы остановились, лишь с большой натяжкой можно было назвать домом. Заднюю стену подпирали два столба по углам, один угол заметно отошел от стены, и в образовавшуюся трещину можно было просунуть ладонь. При входе с улицы попадаешь в темный узкий коридорчик, вправо вход в комнатушку, где спят дети с отцом, чуть дальше другая комната, она размерами больше, там и кухня, и спальня жены с грудным ребенком.

Честное слово, было отчего прийти в ужас. Я вспомнил Казахстан, первый год переселения, жили в невыносимых условиях, но даже они были более приспособлены к жизни, чем та лачуга, которую я видел своими глазами – если б кто рассказал, не поверил бы. В преддверии коммунизма, если верить пророчествам Никиты Сергеевича, и такая нищета.

Я отвел Майербека за угол дома, сказал ему, что завтра мы втроем – прокурор, представитель совхоза и я – приедем к нему на обед.

– Вот тебе деньги… бери, бери, на дело даю… Купи все необходимое, своих кур не режь. Все это организуй сегодня. Завтра пусть жена займется, скажи ей, что прокурор очень любит галушки из кукурузной муки. Когда на процессе я объявлю перерыв, ты уходи и встретишь нас только тогда, когда мы будем выходить из твоего дома. Понял? Не забудь. Это очень важно.

На следующий день в 11.00 начался процесс. Первым выступил представитель истца – главный бухгалтер совхоза, который просил суд удовлетворить требования в полном объеме и взыскать с ответчика стоимость двух племенных бычков в сумме четырнадцати тысяч рублей.

Ответчик Худуков не отрицал, что по его вине утеряны племенные бычки, не объяснил, куда они могли подеваться, и просил суд во всем разобраться.

В тринадцать часов я объявил перерыв и пригласил прокурора и бухгалтера совхоза отобедать у моего друга, где нас ожидают молодые курочки с кукурузными галушками и чесночным соусом. Не знаю, как бухгалтер, но прокурор готов был хоть на край света ради такого обеда.

Когда мы подъехали к дому и вышли из машины, на лице прокурора было больше удивления, чем у меня вчера.

– В этом доме живет твой друг? – с сомнением в голосе спросил он.

Я утвердительно покивал головой, и мы вошли в дом. Нас встретила хозяйка, молодая, болезненного вида женщина, поприветствовала нас и провела в комнату, где, по словам Майербека, у них была спальня. Посредине стоял стол и четыре стула, наверно, попросили у соседей. Из кухни доносился приятный запах чеснока и куриного бульона. Хозяйка проворно накрыла на стол. На мой вопрос, где мой друг, она ответила, что он вышел и скоро будет.

Сытно отобедав, мы покинули гостеприимный дом и во дворе встретили Майербека.

– Ты как здесь оказался? – удивился прокурор.

– Я здесь живу.

В третьем часу дня мы продолжили процесс. Он начался с моего вступительного слова. Так подобало бы говорить адвокату, но не судье.

– Уважаемые участники процесса, только что мы с вами побывали в доме ответчика, увидели ужасную нищету. Разумеется, мы с Майербеком не друзья. Но мне пришлось пойти на эту маленькую хитрость, опасаясь, что вы откажетесь идти на обед к ответчику по данному делу, и тогда не смогу показать вам жизнь этой бедной семьи, с которой мы еще собираемся взыскать 14000 рублей. До перерыва мы слышали мнение главного бухгалтера. Я бы попросил вас еще раз высказать свое мнение по данному вопросу.

– Сумму 14000 рублей мы отнесем к убыткам совхоза. От иска отказываюсь.

– Я полностью согласен с мнением истца, – сказал прокурор.

– Майербек, – обратился я к ответчику, – ты ничего не должен совхозу, он простил тебе нанесенный ущерб, можешь идти, обрадуй хозяйку. И скажи ей большое спасибо за прекрасный обед.

Вайнах, №1, 2014.

Хаджи-Мурат Хусейнович Хамхоев начал трудовую деятельность в Караганде. В 1960 г. вернулся на родину. В разные годы работал народным судьей Советского и Малгобекского районных судов ЧИАССР, заведовал канцелярией Министерства юстиции ЧИАССР. Был постоянным представителем Республики Ингушетия при Президенте РФ, председателем Малгобекского городского суда.В 2013 году, в московском издательстве «Российский писатель» вышла первая книга прозы Х.-М. Хамхоева «Время и люди». Предлагаем нашим читателям рассказы из этой книги. Непридуманные рассказы
Завмаг
Когда ты живешь один, без семьи, а друзей еще не приобрел, времени свободного, как говорится, девать некуда, а убить его как-то надо, поэтому у меня вошло в привычку посещать после работы родственные конторы, другими словами, руководителей силовых структур, чтобы пообщаться, услышать новости. В один из таких дней зашел к начальнику милиции Магомеду Адуеву. Застал его в крайне удрученном состоянии. Поинтересовался, что с ним, не заболел ли?– Да нет, – отвечает раздраженно, – хотя при такой нервотрепке и не мудрено.– А что случилось?– ЧП у меня. Слышал про мордобой в столовой?– Ну, это не новость, подумаешь, уличная шантрапа гай-гуй устроила, кулаками помахала, из-за нее так расстраиваться.– Если бы шантрапа, серьезные, ответственные люди драку в общественном месте затеяли. Притом в присутствии моих подчиненных. Завмаг ударил по лицу инструктора обкома комсомола, который обедал с секретарем райкома комсомола. Видишь ли, завмагу Жоме Окуеву не понравилось, что инструктор обкома громко засмеялся, видимо, после какого-то анекдота. Секретарь райкома комсомола, естественно, вступился за гостя, и произошла драка.– Первый раз слышу. Когда это случилось?– Три дня назад.– Прокурор в курсе?– Конечно. Правда, с ним разговаривал родной дядя Жомы – председатель райисполкома, который обещал поехать в Грозный и лично принести извинения потерпевшему, но не поехал. Кроме того, семья Окуевых занимает особое положение в районе. Отец Жомы долгое время был секретарем обкома партии, а ОВД, которым я руковожу, находится в ведении райисполкома. Положение мое, как ты видишь, очень щекотливое. Начну проявлять активность, сам понимаешь, что за этим последует.– Ты, конечно, волен поступать, как сочтешь нужным, но чем вся эта канитель закончится, я могу сказать тебе прямо сейчас. На каком-нибудь крупном республиканском совещании, когда появится повод, а повод по таким случаям всегда находится, выйдет на трибуну секретарь обкома комсомола и громко заявит: «Товарищи, на днях в Советском районе произошел вопиющий случай – был жестоко избит инструктор обкома, и местные власти никаких мер в отношении виновных лиц не приняли». После чего соберется бюро райкома, тебя исключат из партии и прогонят с работы, прокурору объявят выговор с занесением, а начальник КГБ отделается легким испугом. Тебе это надо? Не надо. Значит, принимай меры.– Сказать легко.– Немедленно составь протокол о мелком хулиганстве. Я сейчас вернусь на работу, пусть твои ребята доставят его ко мне, и я арестую твоего Жому на десять суток. Затем прокурор решит вопрос о возбуждении уголовного дела по части 2-ой ст. 206.Напуганный Адуев проявил удивительную оперативность — не прошло и часа, как хулиган завмаг был доставлен в суд, и я на основании милицейского протокола впаял ему 10 суток ареста. После чего занялся текущими делами.Завмаг, наверно, не успел освоиться на новом месте, как позвонил начальник милиции и сообщил, что у него собралась вся фамилия Окуевых, женщины плачут, просят освободить Жому.– Очень прошу тебя, Хаджи-Мурат, отмени свое решение и освободи его из-под стражи.– Ты как это себе представляешь? – спрашиваю. – Чтобы я отменил свое решение, требуется обоснованный протест прокурора или протест председателя Верховного суда, о чем ты знаешь не хуже меня.Наутро я получил протест прокурора:«Вчера, третьего апреля, Вами арестован на десять суток за мелкое хулиганство Окуев Жома. Учитывая, что Окуев страдает тяжелой формой туберкулеза, прошу Вас заменить ему арест на любой другой вид наказания, не связанный с лишением свободы. Подпись: прокурор района, юрист 1 класса Ситников В.И.».Я тут же написал ответ:«Ознакомившись с протестом прокурора района Ситникова В.И. в отношении арестованного на десять суток за мелкое хулиганство Окуева Ж.Суд постановил:Прокурор района просит отменить постановление суда в отношении Окуева Ж. и, учитывая, что он страдает тяжелой формой туберкулеза, заменить ему арест на меру наказания, не связанную с лишением свободы.Однако к протесту не приложены медицинские документы, подтверждающие болезнь арестованного.На основании изложенного, протест прокурора района отклонить. Подпись: председатель районного народного суда Хамхоев Х.Х.».В последующие пять дней никто не беспокоился о судьбе завмага. На шестой день я зашел в милицию. Дежурный сказал, что начальник уехал в Итум-Кали и скоро должен вернуться.– Покажи мне, где у вас содержатся заключенные.– Да у нас всего один завмаг сидит, больше никого нет, – дежурный взял ключи и пошел впереди. Открыл железную дверь в довольно просторную комнату с одним маленьким решетчатым оконцем и низко нависшим потолком. Уже вечерело, в камере стоял полумрак. Когда я вошел, человек, лежавший на нарах, быстро соскочил и, заложив руки за спину, вежливо со мной поздоровался, спросил о здоровье, об успехах по службе. Ответив на его приветствие, я спросил, жалеет ли он, что так безобразно повел себя?– Мне очень стыдно перед родственниками, жалко мать, знаю, какую боль ей причинил, стыдно перед вами, вы в районе новый человек, можете подумать обо мне плохо, и мой поступок тому подтверждение. Многое отдал бы, чтобы этого не случилось.Я чувствовал, что он говорит правду и искренне раскаивается. После его ареста я слышал о нем только хорошее, хвалили как мужчину и недоумевали, как он мог совершить такой немужской поступок. Кавказцы всегда чтили в мужчине выдержку.– Думаю, хватит тебе здесь сидеть, пора домой, – сказал я, покидая камеру.Жена прокурора работала секретарем в милиции, и он первым узнал об освобождении Окуева. И позвонил на второй день утром.– Что же получается, Хаджи-Мурат Хусейнович? – голос едкий у Валентина Ивановича, по имени-отчеству называет, «здравствуй» не сказал, уже на «вы» перешел, выражая тем самым крайнюю степень недовольства. – Вы своевременно и обоснованно арестовали Окуева, а я, руководствуясь положением о прокуратуре, прислал вам протест о замене ему содержания под стражей на другой вид наказания, не связанный с лишением свободы. Но вы отклонили его и по истечении лишь пяти суток освобождаете Окуева. Нарушили закон, уважаемый Хаджи-Мурат Хусейнович. Если об этом станет известно председателю Верховного суда, у вас будут большие неприятности.– Согласен с вами, Валентин Иванович, неприятности будут, но ведь нам и дальше работать на одном поле.– Ладно, не будем ссориться, – проговорил он через минуту уже с другими нотками в голосе, – при встрече продолжим наш разговор.На этом, казалось бы, можно поставить точку, если б история не приняла неожиданное продолжение. Говорят, кинжал убивает одного, а ложь — семерых. Дети, играя в футбол, нечаянно разбили окно в приемной суда. Достать стекло в то время было проблемой, я пошел в ремстройучасток и договорился с мастером, что он застеклит нам окно. В это время подкатил райкомовский «уазик», за рулем сам первый секретарь Абуязит Абдуллаев. Спросил, закончил ли я здесь свои дела, когда я ответил утвердительно, попросил сесть в машину.Подъехали к зданию райкома, поднялись на второй этаж. Абдуллаев достал ключи из кармана, открыл дверь в свой кабинет. Можно представить мое удивление, когда я увидел нервно расхаживающего по кабинету председателя райисполкома Хусейна Окуева. Как я узнал позже, они крепко поругались по поводу ареста Жомы Окуева и его досрочного освобождения. Разъяренный Абуязит, сказав, что он сейчас же привезет Хамхоева, запер на ключ Хусейна и поехал в суд, а оттуда в РСУ, где и застал меня.– Хаджи-Мурат, – обратился ко мне Абуязит, усевшись на свое рабочее место, – скажи мне, мужчина имеет право говорить неправду?– Я часто слышал от наших стариков, что мужчина, говорящий неправду, уже не мужчина.– А теперь ответь, у нас был какой-нибудь разговор в отношении Жомы Окуева до его ареста или после освобождения?– Нет, никакого разговора на эту тему у нас не было, — отчеканил я, намеренно выделив слово «разговор».– Ты слышал? – спросил Абуязит, обращаясь к Хусейну.– Я не глухой, – промолвил тот в ответ.– Дело в том, – продолжал Абдуллаев, – что вот этот товарищ, которого ты видишь, и его любимая женушка распускают по всему району слухи о том, что Жома Окуев был арестован по моему указанию, а потом я, якобы испугавшись их, попросил тебя освободить арестованного.Хусейн встал. Я последовал его примеру: сидеть, когда старший по возрасту стоит, противоречит обычаю.– Абуязит, – проговорил он, – прости, если сможешь. Я очень виноват перед тобой. Бес меня попутал.– Не бес тебя попутал, а женщина, – не унимался Абдуллаев. – Народную мудрость забыл: слушай ее, но поступай наоборот.Окуев на колкость Абуязита никак не отреагировал, а стал благодарить меня.– Давно нужно было Жому проучить, а то нос стал задирать, – и, прежде чем покинуть кабинет, добавил: – Хорошо сделал, что освободил его досрочно.А с Жомой мы стали друзьями. Он действительно оказался очень добрым и компанейским малым. Часто в выходные дни он приглашал меня на природу, верхом на лошадях мы ездили в лес на охоту, а потом – неизменные шашлыки, горячий, пахнущий дымком, бульон. Вот уж, не было счастья, да несчастье помогло.В один из сентябрьских дней он подъехал ко мне на работу, как сегодня помню, было это в четверг, и стал приглашать назавтра в 12 часов дня в Итум-Кали. Оттуда мы должны привезти невесту его друга, у ингушей это называется умыкнуть, у чеченцев – обычай. Я ответил, что с удовольствием поеду с ними, но завтра утром должен быть в Грозном в Верховном суде и постараюсь успеть вовремя. Мы тебя будем ждать, сказал он на прощание.Разве я мог предположить, что это наша последняя встреча. Вернуться к назначенному времени я не смог. Жома дважды подъезжал к нашему дому, но так и не дождался меня. Они уехали в горы на трех машинах. На обратном пути из Итум-Кали машина, в которой находились Жома и его друзья и где должен был находиться я, успей я вернуться, сорвалась в пропасть. Все погибли, кроме секретаря райкома комсомола Сатарова, сидевшего за рулем.До сих пор не могу вспомнить причину, по которой я задержался в Грозном. Видимо, в книге Судьбы мне определен другой срок.
Прецедент
Я намеренно вынес это слово в заголовок. В самом деле, представьте себе, если, конечно, можно вообще представить, районную Доску почета, где сплошь ударники производства, ветераны труда, а рядом — самодовольная в пору спелой молодости рожица народного судьи. За какие заслуги ему оказана честь находиться в обществе уважаемых людей? Не за то ли, что его карающая десница трудилась, не ведая усталости? А иначе, за что? Я, разумеется, утрирую, но ведь случай – из ряда вон. Я никогда не обольщался насчет своей особы, хотя и не страдал отсутствием самолюбия, его во мне столько, сколько обыкновенно бывает у нормальных людей. Что и говорить, случай беспрецедентный, но прецедент вот он – на Доске почета. Ладно, к этому мы еще вернемся. Сначала нужно рассказать, с чего все началось.А началось со звонка второго секретаря райкома партии Слабенко Николая Матвеевича, который на тот момент замещал Абдуллаева, отбывшего в отпускной вояж. Убедившись, что я на месте и никуда не собираюсь, договорились о встрече в моем кабинете.– Первый, уезжая, наказал мне переговорить с тобой по одному очень важному делу, – начал он, едва усевшись в кресло. – Но я сначала хотел бы ознакомиться с делом, прежде чем начать разговор. Это по поводу иска к колхозу имени Ленина.Николай Матвеевич пришел в райком партии из органов прокуратуры и в разговоре с ним я понял, что он сильный и грамотный юрист, не растерял еще своих юридических навыков.– Да-а, – проговорил он после некоторого молчания, – дело более чем серьезное. Иск на 280000 рублей! Да за эти деньги весь этот колхоз можно купить со всеми его потрохами! Мы полстраны угрохали, чтобы создать эти колхозы, а тут – на тебе, и нет колхоза. Надо что-то делать. А что делать, ума не приложу. Любое решение суда в нашу пользу тут же отменят, – он снова принялся внимательно изучать материалы дела, наверно, надеялся отыскать какую-нибудь лазейку. Я проделал это раньше него, там просто нечего искать, все предельно просто. Колхоз самовольно вырубил молодой лес, нанеся государству ущерба более чем на четверть миллиона. И лесхоз, что вполне естественно, подал иск о возмещении ущерба. Ни с какой стороны не подкопаешься.– Абдуллаев перед отъездом просил меня поговорить с тобой, – сказал Николай Матвеевич, – какие меры принять, чтобы сохранить колхоз. И еще просил передать: если Хамхоев решит вопрос положительно, то бюро райкома партии занесет его на районную Доску почета.Последнее меня не столько удивило, сколько шокировало. Меня даже смех разобрал – люди не поймут. Не бывало еще, чтобы судья, да будь он семи пядей во лбу, на Доске почета красовался.– А мы создадим прецедент, – настаивал Николай Матвеевич. – Но сейчас главное, как наш вопрос решить, раз невозможно его решить в судебном порядке.Материалы дела были составлены лесхозом Грозненского района, который обслуживал наши леса.– Ты не спешишь на службу? – спросил я у Слабенко.– Да нет, Такаев на месте, если я понадоблюсь, он со мной свяжется.Я попросил нашу телефонистку соединить меня с директором Грозненского лесхоза Магомедом Марзиевым. Мы с ним были земляками, он ингуш и я ингуш, вдали от дома это гораздо больше, чем близкое родство. Он тепло поздравил меня с избранием народным судьей, и в дальнейшем мы не встречались. Минут через пять нас соединили. После взаимных расспросов я спросил Магомеда:– Тогда при нашей встрече ты говорил, что нам нужно будет обязательно встретиться, не забыл? Значит, завтра в 13 часов мы с моим другом будем у тебя.– Я буду только рад.– Магомед, говорят, раньше ингуши варили индюка в молоке. Давай посмотрим, что это такое.– Это не проблема. Вы только приезжайте.На следующий день с немецкой точностью мы были в Грозненском лесхозе. Магомед сразу же увез нас к себе домой. Стол к нашему приходу уже был накрыт, не стану описывать блюда, которыми нас потчевали, качество напитков в бокалах – все это было в самом лучшем виде, как и индюшка, сваренная в молоке. За таким столом не замечаешь, как летит время. Три часа как одно мгновение. Пора было распрощаться с гостеприимными хозяевами.– Магомед, по ингушскому обычаю дорогому гостю дарят жеребенка, а поскольку нас двое, то и подарок удваивается. Что очень накладно по нынешним временам. Но мы с Николаем Матвеевичем облегчим тебе эту задачу. Ты подаришь нам то, что мы попросим у тебя. Согласен?Еще бы он не согласился. Желание гостя – закон для хозяина. Я послал сына Магомеда, который нас обслуживал, к машине за портфелем.– Вот, Магомед, исковый материал, – сказал я, доставая папку из портфеля, – который ты прислал в народный суд. Если я удовлетворю твой иск, то колхоз необходимо будет распустить, а что за этим последует, не мне тебе объяснять. Да никто нам этого не позволит. Скажу тебе честно, сам колхоз не стоит этих денег. Поэтому в качестве подарка дорогим гостям просим взять эти материалы обратно.Магомед, извинившись, отлучился на несколько минут и вскоре вернулся с мужчиной средних лет, представил его как своего заместителя.– Ахмед, – обратился он к нему, – вот наши исковые материалы, мы отзываем их. Возьми завтра с собой всех наших рабочих, выезжайте в Советский район и на площади, где произошла рубка, выкорчуйте все пни и посадите там саженцы ели, они у нас есть…Наверно, прошло недели две после нашей поездки в Грозненский лесхоз, вернулся из отпуска Абдуллаев, я встретился с ним в коридоре райкома, поздравил с возвращением.– Хамхоев, рад тебя видеть, – сказал он и пригласил к себе в кабинет. – Николай Матвеевич рассказал мне, как ты спасал колхоз. Молодец. Спасибо тебе большое. Вчера на бюро райкома принято решение занести тебя на районную Доску почета. Будешь в окружении комбайнеров, трактористов, знатных доярок, – добавил он с еле заметной улыбкой.– Благодарю вас, Абуязит Абдулаевич, но будет ли правильно, если я окажусь среди этих заслуженных людей, ведь у меня нет никаких показателей.– У тебя есть очень хороший показатель – ты спас колхоз… Председатель колхоза не появлялся? – спросил он у вошедшей секретарши.– Он в приемной.– Зови.В кабинет вошел человек… честное слово, язык не поворачивается сказать «приятной наружности». Лицо скуластое, со следами оспы, маленькие с зеленоватым оттенком глаза постоянно в движении, они перекатываются, как шарики, и не всегда заметишь под низко нависшими бровями, они то скользят по тебе, то пугливо убегают куда-то. Я не запомнил, поздоровался он при входе или нет, не расслышал, грешить не буду, но мою особу он даже коротким взглядом не удостоил.– Вот судья Хамхоев, – сказал Абуязит, кивнув в мою сторону, – благодаря которому, ты еще находишься на свободе. Но если ты срубишь еще хоть одно дерево, то я сам лично добьюсь, чтобы ты оказался в тюрьме. Ты меня понял? Не слышу.– Понял.– Вот и отлично, – Абдуллаев откинулся на спинку стула, давая понять, что с этим вопросом покончено и, не меняя тона, поинтересовался, много ли меду тот накачал.– В этом году… — начал, было, председатель, но Абуязит не дал ему договорить.– Не хочу знать, что у тебя случилось «в этом году». Видишь, наш судья сидит, вот ему отвезешь флягу меда. Задача ясна? Тогда иди. И помни, что я тебе здесь сказал! – крикнул он уже вдогонку.После ухода Салихова мы еще поговорили несколько минут. С самого начала, как только это дело о незаконной, а по сути, варварской вырубке леса, попало ко мне в руки, меня волновал вопрос, почему человек, который нанес такой колоссальный ущерб государству, до сих пор не снят с должности? Ответ Абдуллаева меня удивил.– Найди мне человека, который согласился бы поехать в эту глухомань, где нет ни света, ни газа, а есть только горы и густые леса, и я, без сожаления, отдам тебе Салихова на растерзание. Знает собака, что никто туда к ним не поедет, и ловко этим пользуется. – Он встал и, протягивая мне руку, усмехнулся. – А мед он тебе не привезет.Когда я вернулся на работу, секретарша сказала, что звонил Магомед Марзиев, обещал перезвонить. Вскоре он позвонил и сообщил, что в субботу, то есть, завтра он собирается в Советский район посмотреть саженцы елей и, если я согласен, то он заедет за мной, и мы поедем вместе, места там прекрасные, не пожалеешь. Я, конечно, с радостью согласился, предупредив, что буду на работе и жду его к одиннадцати часам. К этому времени я успею связаться с Николаем Матвеевичем, который ему в тот раз очень понравился.На следующий день в назначенное время мы выехали в сторону села Кенхи. Часа полтора тряски – и мы на месте. То, что предстало пред нашими глазами, я не берусь описать, мне легче это сделать сухим языком протокола, но тогда кому это будет интересно? Когда меня очаровывает природа, всегда сожалею, что я не художник, какими красками я изобразил бы эту огромную поляну, засаженную полутораметровыми елями. В окружении букового леса они кажутся лилипутами среди великанов.– Ничего, – сказал Магомед, – через несколько лет они догонят своих соседей. А я вот о чем подумал: если б председатель оказался законопослушным гражданином, как его предшественники, или директором лесхоза был бы другой человек, а не Магомед Марзиев, влюбленный в природу, в ее красоту, а на твоем месте другой судья, разве возникло бы такое чудо посреди дремучего леса? Вот уж, действительно, нет худа без добра. Выходит, каждый из нас, сам того не ведая, так или иначе принял участие в его создании.– Значит, так угодно было Богу, – сказал я.Багажник машины нашего гостя был оборудован, как это полагается при выезде на природу, чтобы не только любоваться ею, но и расслабиться от души: раздвижные столики, стульчики, посуда, казан для варки мяса, вяленого и свежего, в эмалированной кастрюле шашлык из баранины, зелень разная, овощи, колбаса, сыр – всего было вдоволь. Я попросил водителя съездить в село и привезти председателя колхоза.И вот предстал пред нами, буквально, тот по вине которого здесь появился целый массив молодых елей. Знакомиться нам не было нужды – мы все друг друга знали. Пригласили Салихова к столу, мне было известно, что он спиртное употребляет лишь в исключительных случаях, и то чуть-чуть. А моя задача – его расшевелить, чтобы он добрее стал, для этого и «лекарство» – коньяк «Илли».– Майрбек, – сказал я, – вот рядом со мной сидит Магомед, который простил колхозу огромный долг, тем самым сохранил твое хозяйство. А чтобы скрыть совершенное тобой преступление, вырвал с корнями оставленные тобой пни и посадил на их месте такие красивые ели. Если ты хочешь хоть немного загладить свою вину, то должен выпить за его здоровье полный стакан коньяка и без закуски, – разумеется, никто не знал, что я задался целью напоить Майербека, помня слова Абдуллаева: «А мед он тебе не привезет». Как не выпить за здоровье гостя. Ничего, выпил до дна и не поперхнулся. Тут, как говорится, лишь бы начать, дальше все идет само собой.Следом я предложил тост за здоровье секретаря райкома Слабенко Николая Матвеевича, тем самым вынудив Салихова опрокинуть очередной стакан, разумеется, полный. Когда я почувствовал, что он уже «хороший», спросил, помнит ли он разговор насчет меда в кабинете первого секретаря райкома партии?– Помню, – как-то вяло отозвался Майрбек, – завтра обязательно завезу.– «Завтра» в руках Бога, а мед нужен сегодня. Так что поезжай с нашим водителем и привези флягу сюда, – повторять просьбу не пришлось, наоборот, он как-то посветлел лицом, такое случается с человеком, который намеревается сделать доброе дело.И это дело было сделано, притом неожиданно быстро. В багажнике машины стояла полная фляга меда. Я сказал Марзиеву:– Ты много потрудился, Магомед, чтобы простить колхозу долг, лесхоз провел огромную работу, очищая вырубленный участок и высаживая новые саженцы. Пусть этот мед будет нашим скромным подарком для твоей семьи.Магомед долго сопротивлялся, но под нашим напором сдался. К вечеру мы вернулись в Шатой, тепло распрощались с гостями. И тут моего друга смех разобрал.– Что с тобой, Николай Матвеевич? – вроде бы ничего смешного я еще не сказал.– Завтра я расскажу Абдуллаеву, как ты у Салихова флягу меда конфисковал. Такое еще никому не удавалось.Наверно, недели три прошло после этих событий, когда ко мне нагрянул заместитель председателя Верховного суда Жучков Андрей Михайлович, человек честный и принципиальный.– Милейший, – чуть ли не с порога выпалил он, – жалоба на тебя поступила, правда, непонятно, на кого жалуется автор этого «документа». На судью или на райком партии. В нем речь идет о Доске почета, куда ты занесен, как я понимаю, решением бюро. Висит она перед въездом в село, и я имел удовольствие любоваться ею. Порадовался, что поместили тебя возле ветерана труда, а не в обществе знатных доярок.– Я говорил Абдуллаеву, доказывал, но он…Андрей Михайлович не дал мне договорить.– Да перестань ты, ежу понятно, что инициатива исходила не от тебя. По просьбе Кузнецова мы обзвонили все республиканские и областные суды. Догадываешься, какой вопрос мы задавали? А ответы получали самые разнообразные – от усмешки до гомерического хохота. Удивлялись, как такой вопрос вообще мог возникнуть. Я сейчас зайду в райком, узнаю, за какие заслуги тебе такая честь оказана. А ты попроси секретаршу найти в архиве дело по сахарной свекле. Мне сказали, что оно вернулось после рассмотрения пленумом Верховного суда СССР. Решил я, Хаджи-Мурат, по примеру многих засесть за мемуары. Тем более, и возраст к этому подталкивает. Как ты помнишь, я был докладчиком по этому делу, но не думал, что оно дойдет до пленума СССР, хотя еще тогда обратил внимание на то, что приговор и протокол судебного заседания полностью совпадали, то есть складывалось впечатление, что приговор не составлялся, а был слово в слово переписан из протокола. Оправдательный приговор в отношении пяти человек, которых обвиняли в причинении огромного материального ущерба стране, признали себя виновными и частично возместили ущерб, обошел все кассационные инстанции страны, и на пленуме Верховного суда СССР был оставлен в силе, – и прежде чем покинуть кабинет, добавил: – Это, дорогой мой, не шутка.Пробыл он в райкоме больше, чем я ожидал. Вернулся с хорошим настроением.– Абдуллаев – серьезный и приятный собеседник, – сказал Андрей Михайлович, – правда, больше говорил он, и все о тебе. Жалеет, что ты через два года должен уйти. Рассказал о колхозе Ленина. Послушал я его внимательно и пришел к выводу, что бюро райкома приняло правильное решение в отношении тебя… А вообще-то, если быть до конца откровенным, и будь моя воля, я тебя занес бы на Доску почета страны, но, к сожалению, до нее еще не додумались.Секретарша выполнила просьбу Андрея Михайловича, принесла пухлую папку из архива и положила перед ним на стол. Он не стал задерживаться, тут же ушел в свободную комнату. А я позвонил в столовую, заказал обед в банкетном зале. Меню: уха из речной форели и шашлык из баранины. Предупредил Слабенко, чтобы не ходил домой на обед, и к тринадцати часам он сидел у меня в кабинете. В ожидании Андрея Михайловича мы делились новостями. Вскоре, закончив свою работу, он присоединился к нам. Представил их друг другу, сказал, что Слабенко на работу в партийные органы пришел из прокуратуры. Жучков удивился – партия не очень-то приветствует юристов в своих рядах. На мой вопрос, закончил ли он свою работу, Андрей Михайлович ответил утвердительно.– Да, – сказал он, – я записал все, что хотел и с удовольствием снова перечитал протокол судебного заседания и приговор суда. Коротко говоря, – продолжал он, обращаясь к Николаю Матвеевичу, – ваш друг мастер по протоколам судебных заседаний. Еще хочу вам сказать. Когда он проходил месячную практику в Малгобекском горсуде, председатель этого суда Трофимов приехал в Грозный, в Верховный суд республики и убедил Кузнецова, что Хамхоев способный и уже состоявшийся судья. И Верховный суд рекомендовал его в народные судьи. Заметьте, на тот момент в активе у него лишь четыре курса юрфака. И все это из-за протокола судебного заседания по очень сложному делу. Как позже рассказывал Трофимов, в том протоколе были записаны не только показания свидетелей и потерпевших, но и то, что они должны были сказать, но забыли. Мой коллега об этом рассказывал как бы в шутку. Но мы-то знаем, что в каждой шутке есть доля правды.
Обед у ответчика
В своей долгой судебной практике я не припомню случая, чтобы кто-то упрекнул меня в предвзятости, несправедливости, необъективности, да мало ли «собак» можно навесить на судью, ведь не на курорт отправляет он своих «подопечных». Хотя не по его вине пришла беда в чей-то дом, не он толкал человека на противоправные действия. Но он, этот человек, вправе рассчитывать на понимание и снисхождение. Суд – последняя инстанция и последняя надежда. Ко мне шли люди за помощью. И вела их молва: если Хамхоев не поможет, то никто не сможет. Человек называл имя того или другого, совершенно незнакомых мне людей. Тогда я верил, что это не лесть и что пришедший ко мне человек искренне надеется на мою помощь. С такой надеждой пришел однажды в суд местный житель Майербек Худуков. Был он худой, но жилистый, выше среднего роста, изможденное, не по годам морщинистое лицо почернело от частого пребывания на солнце. И вот какая беда привела его ко мне.Живет он в четырех километрах от райцентра, в саманном домике, который, того гляди, развалится. В семье шестеро детей, самому старшему исполнилось восемь лет. В прошлый учебный год он не смог пойти в школу, потому что не на что было купить одежду и учебники. Весною этого года они с товарищем устроились на работу в совхоз, взяли гурт племенных бычков и отогнали на альпийские луга для откорма. Осенью, когда стадо пригнали в совхоз, не досчитались двух бычков, а поскольку он был материально ответственным лицом, совхоз предъявил ему иск на 14000 рублей.– Мне сказали, что эти бумаги поступили в суд.– Да, такой иск поступил, – подтвердил я, – слушать мы его будем завтра. Майербек, скажи честно, куда могли деться бычки?– Дорога, по которой мы перегоняли скот, очень петлистая и узкая, с одной стороны отвесные скалы, а с другой – крутой берег реки, высотой до семидесяти метров. Стадо на узкой дороге растягивается почти на километр. С головы посмотришь – хвоста не видать, а середина надолго исчезает из поля зрения. Скот бодается, толкается, особенно молодые бычки. Продать их мы не могли, уже было бы известно, такое не скроешь. 14000 рублей, которые совхоз требует с меня, – это огромные деньги. Материальных ценностей в доме нет, ни одной вещи, которая стоила бы больше десяти рублей. Я с детьми сплю на полу, а деревянный топчан мы отдали жене, она часто болеет. Я обошел почти все инстанции в районе, мне посоветовали обратиться к вам, сказали, что если вы не поможете, то никто другой этого сделать не сможет.Я позвонил председателю исполкома, попросил у него машину на полчаса. Сказал Майербеку, что едем к нему домой, хочу посмотреть, как он живет. Поездка не заняла много времени. Дом, перед которым мы остановились, лишь с большой натяжкой можно было назвать домом. Заднюю стену подпирали два столба по углам, один угол заметно отошел от стены, и в образовавшуюся трещину можно было просунуть ладонь. При входе с улицы попадаешь в темный узкий коридорчик, вправо вход в комнатушку, где спят дети с отцом, чуть дальше другая комната, она размерами больше, там и кухня, и спальня жены с грудным ребенком.Честное слово, было отчего прийти в ужас. Я вспомнил Казахстан, первый год переселения, жили в невыносимых условиях, но даже они были более приспособлены к жизни, чем та лачуга, которую я видел своими глазами – если б кто рассказал, не поверил бы. В преддверии коммунизма, если верить пророчествам Никиты Сергеевича, и такая нищета.Я отвел Майербека за угол дома, сказал ему, что завтра мы втроем – прокурор, представитель совхоза и я – приедем к нему на обед.– Вот тебе деньги… бери, бери, на дело даю… Купи все необходимое, своих кур не режь. Все это организуй сегодня. Завтра пусть жена займется, скажи ей, что прокурор очень любит галушки из кукурузной муки. Когда на процессе я объявлю перерыв, ты уходи и встретишь нас только тогда, когда мы будем выходить из твоего дома. Понял? Не забудь. Это очень важно.На следующий день в 11.00 начался процесс. Первым выступил представитель истца – главный бухгалтер совхоза, который просил суд удовлетворить требования в полном объеме и взыскать с ответчика стоимость двух племенных бычков в сумме четырнадцати тысяч рублей.Ответчик Худуков не отрицал, что по его вине утеряны племенные бычки, не объяснил, куда они могли подеваться, и просил суд во всем разобраться.В тринадцать часов я объявил перерыв и пригласил прокурора и бухгалтера совхоза отобедать у моего друга, где нас ожидают молодые курочки с кукурузными галушками и чесночным соусом. Не знаю, как бухгалтер, но прокурор готов был хоть на край света ради такого обеда.Когда мы подъехали к дому и вышли из машины, на лице прокурора было больше удивления, чем у меня вчера.– В этом доме живет твой друг? – с сомнением в голосе спросил он.Я утвердительно покивал головой, и мы вошли в дом. Нас встретила хозяйка, молодая, болезненного вида женщина, поприветствовала нас и провела в комнату, где, по словам Майербека, у них была спальня. Посредине стоял стол и четыре стула, наверно, попросили у соседей. Из кухни доносился приятный запах чеснока и куриного бульона. Хозяйка проворно накрыла на стол. На мой вопрос, где мой друг, она ответила, что он вышел и скоро будет.Сытно отобедав, мы покинули гостеприимный дом и во дворе встретили Майербека.– Ты как здесь оказался? – удивился прокурор.– Я здесь живу.В третьем часу дня мы продолжили процесс. Он начался с моего вступительного слова. Так подобало бы говорить адвокату, но не судье.– Уважаемые участники процесса, только что мы с вами побывали в доме ответчика, увидели ужасную нищету. Разумеется, мы с Майербеком не друзья. Но мне пришлось пойти на эту маленькую хитрость, опасаясь, что вы откажетесь идти на обед к ответчику по данному делу, и тогда не смогу показать вам жизнь этой бедной семьи, с которой мы еще собираемся взыскать 14000 рублей. До перерыва мы слышали мнение главного бухгалтера. Я бы попросил вас еще раз высказать свое мнение по данному вопросу.– Сумму 14000 рублей мы отнесем к убыткам совхоза. От иска отказываюсь.– Я полностью согласен с мнением истца, – сказал прокурор.– Майербек, – обратился я к ответчику, – ты ничего не должен совхозу, он простил тебе нанесенный ущерб, можешь идти, обрадуй хозяйку. И скажи ей большое спасибо за прекрасный обед.

1 комментарий

  1. альбика

    «Время и люди» – откровения о себе и системе.

    В конце прошлого года в московском редакционно-издательском доме «Российский писатель» вышла книга нашего земляка Хаджи-Мурата Хамхоева «Время и люди. Невыдуманные рассказы».
    После где-то мельком прочла, что в ноябре в Постоянном представительстве Республики Ингушетия планируется ее презентация.
    В заметке коротко сообщалось, что Х-М. Хамхоев – в разные годы работал народным судьей Советского и Малгобекского районных народных судов ЧИАССР, заведовал канцелярией Министерства юстиции ЧИАССР, был постоянным представителем Ингушской Республики при Президенте РФ, председателем Малгобекского районного суда.

    Возможно, многие были знакомы с Х-М.Хамхоевым по его прежней деятельности, но мне довелось узнать об этом человеке и познакомиться с его первым, как пишется в книге, литературным опытом, только при ее прочтении.
    Книгу подарил моему супругу знакомый, и она скромно лежала в стопке других чистеньких, пахнущей типографской краской издательских новинок, пока я случайно не обратила на нее внимание.
    Заложники стандартного мышления и затертых клишированных представлений, мы зачастую воспринимаем с некоторым скепсисом выход той или иной книги, если она написана не писателем, имя которого на слуху. Многие не дают себе труд даже прочитать чье-то новое произведение, неважно из какой оно области, априори не допуская, что человек, не относящийся к ученой или к писательской среде способен сказать что-то новое. Так мы устроены (к счастью, не все), что авторитеты нам преподносятся и навязываются извне в красочных упаковках с ленточками (кто не любит подарки?), подменяя подобными заготовками нашу способность к самостоятельному мышлению, собственному взгляду и мнению.
    Рассказы Х-М.Хамхоева – это не просто рассказы, созданные мастером художественного слова, это рассказы-жизнь, рассказы-биография, это действительность истории и собственного опыта человека, отраженные в его литературном творчестве.
    Его рассказы представляются безгранично ценными, потому что они написаны от имени опыта бывшего судьи, т.е. инстанции высшей справедливости.
    В суде люди ищут высшую или конечную справедливость, и честный судья всегда это понимает. Внимательный и чуткий читатель тоже понимает, что находясь в гуще далеко несправедливой судебной системы СССР, Х-М. Хамхоев пытался быть предельно справедливым, вершить справедливый суд в принципе несправедливом судилище.
    Он – бесценный свидетель ушедшей системы или общественно-политического строя. Его рассказы показывают, в условиях какого советского судилища должны были искать справедливость люди и народы, в том числе и репрессированные. Кому-то могло повезти, если он попадал под суд честного и стремящегося к справедливости судьи. А тех, кого судили так называемые «судьи», тем не повезло. И таких, пострадавших от произвола «судей от Фемиды» было миллионы – засуженных, пересуженных в стране СССР.
    Вообще, современное общество, как собственно до сих пор еще постсоветское, нуждается в такого рода откровениях «от бывших судей и судов», т.е. от бывшей правовой системы. Факты и сюжеты, судьбы и коллизии в его рассказах впечатляют не меньше, чем некоторые остросюжетные детективы.
    Читая с неподдельным интересом книгу Хаджи-Мурата Хамхоева, я открыла для себя в лице автора цельную, значимую, разносторонне образованную личность. Открыла профессионала своего дела, которому, оглядываясь на прожитые годы и анализируя свою жизнь, не стыдно признаться себе и читателю, что он прожил ее честно. Иначе, кажется, не родились бы слова, которыми он предваряет один из рассказов («Оправдательный приговор») в своей книге:

    « На основании изложенного и руководствуясь статьями … суд приговорил…» Сухие, навечно застывшие слова, сами по себе они ничего не выражают, но прикоснувшись к чьей-то судьбе, оживают как по мановению волшебной палочки. Сколько раз мне приходилось произносить эти слова, разве упомнишь. И сегодня, оглядываясь с высоты прожитых лет, и мысленно перебирая ворохи судебных дел, я не обнаружил ни одно, которое мне хотелось бы забыть и не вспоминать, испытывая чувство стыда».

    Как это важно, чтобы каждый из нас, оглядываясь на сделанное и прожитое, имел право не стыдиться своего прошлого, своих поступков, своего отношения к людям и к себе.
    В своей вступительной статье к книге «Слово о друге» Муса Албогачиев, член Союза писателей России, характеризует « Невыдуманные рассказы» Х-М.Хамхоева, как светлую и добрую книгу, написанную умным, талантливым человеком с широким кругозором.
    «Это не мемуары, – продолжает он. – Это судьбы людей, выхваченные из его судебной практики. Это рассказ о том, как делать добро, как отводить беду, даже если в руках у тебя карающий меч Правосудия».
    Николай Дорошенко, секретарь правления Союза писателей России в послесловии к книге тоже отмечает глубоко человечную сущность и нравственную направленность произведений Х-М.Хамхоева.
    «Очень и очень непросты вроде бы простые рассказы Хаджи-Мурата Хамхоева, – делится он своими наблюдениями. – В его доверии к человеку, противопоставляющему бездушному закону природную мудрость живой и доброй души (рассказ «Без мамы скучно»), в его отношении к женщинам как к кропотливым хранительницам мира и гармонии (рассказ «Свояки»), в его строгой влюбленности в родную землю и в его мечтательной романтике космических странствий я, читатель, открываю для себя необыкновенно таинственный и притягательный образ ингушского народа».

    Есть книги, которые читают и тут же забывают. Книга Хаджи-Мурата Хамхоева из той редкой категории, что не отложишь после прочтения в дальнюю полку. К ней хочется возвратиться, перелистать, прочитать и осмыслить заново глубину и емкость понравившейся, зацепившей за живое, мысли. Она несет с собой приятное читательское «послевкусие», которое, возможно, смогут достойно оценить знатоки литературы, любители изящной словесности.

    Альбика Газгириева, член Союза журналистов России и Ингушетии.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх