Гунки Хукиев. Из записок солдата эпохи застоя… Рассказы.

Хукиев3Родился в 1952 году в Киргизской ССР. В 1959-1969 годы учился в средней школе с. Бачи-Юрт Курчалоевского района. В 1971-1973 годы служил в рядах Советской Армии в ГДР. В 1973 году поступил в Грозненский нефтяной институт по специальности «инженер-строитель», после окончания которого принимал участие в строительстве важнейших объектов местного и союзного значения. Участник ликвидации последствий землетрясений в Армении, а также руководил строительством в городах Спитак и Степанаван.
С 1992 года живет и работает в Чеченской Республике. В 2007 году удостоен звания заслуженного строителя ЧР.
В журнале «Вайнах» публикуется впервые.

Слово о матери

Хьомсарчу хьайн ненан юхь-сибат ахь дицдахь,
Ша, Даймохк, къинт1ера бера бац боху цо!
М. Мамакаев1

Часто думаю о судьбе своих родителей и о том, могли бы ли они встретиться так просто в жизни, как мы в семидесятые годы? Думаю, что нет. По крайней мере, моим родителям это не суждено было. И такому судьбоносному событию, к сожалению, предшествовала длинная цепь трагедий. Первый муж матери затерялся на фронтах Отечественной войны, а ее как врага народа с двумя детьми и похоронкой на мужа отправили в Сибирь. Долгий зимний путь, холод и голод дети не вынесли – они остались по дороге в степях Северного Казахстана. За неимением других родных и близких мать жила у сестры и зятя, которые потеряли аж восемь детей. Тетушка так и не смогла себе простить, что, когда 23 февраля 1944 года их грузили на «студебеккеры», ее дети в суматохе путались под ногами и кричали: «Баба, баба куда нас везут?», она в сердцах отвечала: «Убивать везут, убивать!»
Дальнейшая судьба сложилась так, что моя мать со своей сестрой и ее мужем попали в Киргизию. Мать работала в городе Фрунзе на промкомбинате, кошму делала. И судьбе было угодно, чтобы на фоне Тянь-Шаньских гор она встретила моего отца, который также был вдовец, но у которого были дети. Четверо. Будущие мои братья и сестры.

Словом, мать взяла свой узелок и вышла замуж. То, что мать когда-то была замужем да еще имела детей, для меня было большим ударом. И эта тема в семье не обсуждалась. Хотя в этом не было ничего постыдного – ведь все обряды были совершены только по канонам ислама, но тем не менее я, глупец, стеснялся того отрезка жизни моей матери. И вот однажды, еще в школьные годы, мы с ней впервые заговорили о ее детях. Как их звали, сколько им было лет… Обычное детское любопытство, но вдруг я перешел на взрослую тему и спросил: а как бы она поступила, если бы ее дети остались живы? Вышла бы она замуж за нашего отца? В устах матери меня не устраивало ни да, ни нет. В чеченском лексиконе нет такого слова, как отчим, а есть постыдное понятие «муж твоей матери», и мать-одиночка не может выйти замуж вместе с детьми. Мне, конечно, было жалко тех детей, не хотелось, чтобы ради замужества мать забросила их, но, несмотря на юный возраст, понимал, что без отца дети не бывают, значит, о моем существовании также не могло быть и речи. Детей, родных мне по материнской плоти, не принимала во мне другая моя кровь – отцовская, и я не хотел делить мать с моими родными братьями. Но ответ матери обескуражил меня – она в жесткой, категоричной форме ответила, что никогда бы не вышла замуж, если бы ее дети остались живы. И в этот момент глаза ее и лицо… вспыхнули от нежности, и этот трепет души и сердца был адресован не мне, а тем неизвестным детям. Да, трудно оказалось делить нашу мать с кем бы то ни было – из пальца высосанная ревность душила меня. Эгоизм высшей категории присущ только детям.

Прошли годы. Отдав мне и моим братьям всю материнскую любовь, мать уже давно отошла к своим несчастным детям, а я часто думаю, из каких же случайностей произошел я сам. Стоит рассказать о судьбе одного пятилетнего мальчика, привезенного в 1957 году на Кавказ, какие тому, за несколько лет до выхода его с громким криком в эфир, предшествовали обстоятельства, и вот вам вся трагическая история чеченского народа.
Я два раза терялся в детстве. Один раз еще в роддоме меня украли киргизы, у них были одни девочки, и они таким образом пытались решить свою проблему. Как позже с иронией рассказывала мать, ей принесли покормить белый сверток с черным личиком, на котором едва угадывались глазные щелочки и две дырочки вместо носика. «Эту вещь не я родила», – сказала она, и меня быстро нашли. Второй раз, в 1955 году, когда мне было три года, потерялся я на Фрунзенском базаре. Отец бегал по базару и вместо возраста и примет потерявшегося мальчика рассказывал, из каких сортов винограда выведено его чадо – отцу было 60 лет, а работал он сторожем на виноградных полях совхоза им. Ленина. Меня нашли, но просили выкуп, так, в шутку, чтобы подзадорить отца. «Отдай все свое богатство, но приведи мальчика», – не растерялся отец распорядиться чужим имуществом, якобы обращаясь к посреднику, односельчанину Джаловди. До конца своей жизни Джаловди при встрече смеялся и шутил, спрашивая, когда же мой отец отдаст ему долг.
Мать была родом из Центороя, что в Ножай-Юртовском районе, и в юности потеряла свою мать. Бабушка утонула вместе с мельницей, откуда буквально за полчаса она отправила свою дочь – мою будущую мать.

Во второй половине тридцатых годов ХХ века, в разгар сталинского политического разврата, Муса из Центороя, известный мастер-оружейник, двоюродный брат матери, вышел на тропу войны с советской властью, т.е. стал абреком. Повод – Муса не позволил чекисту Мазлаку Ушаеву арестовать местного муллу. В этом противостоянии власти и народа весь материнский род был уничтожен, остались лишь мать, ее старшая сестра и их бабушка по отцовской линии, которую увезли ее братья из села Сержень-Юрт, решив, что больше уже некому хоронить престарелую женщину.

До замужества сестры жили в том же селе, в урочище Чанг1алкх. Самым страшным приговором мать считала «к1ур байна ц1а» – дом с погасшим очагом. И когда мать, благодаря моему отцу, приобрела наконец полноценную семью, она до конца своих дней берегла дым этого очага. В ее «нохчийн пеш» (чеченская печь), которую она сама и делала, зимой и летом тлели три полена, ни больше ни меньше. Дважды потерявшей семью, для нее не было в мире других ценностей, кроме этого очага, где она в тепле и в уюте свила себе последнее земное гнездышко. И ни одна сила не могла оторвать ее от него – ни мои просьбы после смерти отца жить в благоустроенной квартире, ни во время обстрелов села артиллерией, ни во время бомбежки штурмовой авиацией федералов, когда я бегал, не зная, куда деть семью. Рассказанная мной фронтовая притча о том, что снаряд два раза в одну воронку не попадает, ей понравилась – два раза она пережила потерю семьи, но третий раз уже нереально. Не было случая, чтобы она лечилась в больнице, мелкие старческие хвори переносила у своей заветной печки. Прожив до старости лет на расстоянии шести киллометров от федеральной трассы Баку-Москва, мать только два раза пересекала ее и то насильственно – во время высылки туда и обратно.

За два года до призыва в армию, когда в «семнадцать лет парню ночью не до сна», приходя поздно домой, я гремел кастрюлями в поисках еды, мать спросонья называла меня одним и тем же, но не моим именем: «Джабраил, это ты?» Когда это имя уже стало за мной закрепляться, спросил у матери, кто такой Джабраил? Оказалось, это младший из трех ее братьев, погибших в 1939-40-е годы от рук НКВД. Последний раз мать его видела в моем тогдашнем возрасте, и мое лицо, внешность стали напоминать ей брата. Уже и днем, прежде чем окликнуть меня, она называла это имя, ну я и свыкся с двумя именами и отзывался на оба. И только после армии, когда я вышел из юного возраста, имя дяди отстало от меня
Во время призыва в армию я даже не помню, обнимались ли мы с матерью или нет. На проводах, сбитый с толку, растроганный тем, что впервые оказался в центре всеобщего внимания многочисленной родни, я не заметил двух женщин – мать и тетушку. А когда, казавшийся человеком с железным характером, дядя обнял меня и расплакался, то совсем уже голову потерял. Эх, видать, чувствовал старый мюрид революции, участник стодневных боев в Грозном, последнюю разлуку с племянником. Портрет его, как героя Гражданской войны, висел в Национальном музее ЧИАССР. Дяди не стало во время моей службы. Оба мои дяди воевали, один – за, другой – против советской власти, но я горжусь ими, и пусть их пример другим станет наукой: нельзя оставаться в стороне «во дни торжеств и бед народных», а Россия пусть сама разбирается со своими друзьями и врагами.

На пути в армию от Грозного до Бреста призывники показывали чудеса беспечности, но, когда мы, молодые солдаты, пересекали госграницу и почувствовали далекую и долгую разлуку с домом, все утихли и ушли каждый в свои мысли. Предо мной же предстали мать и тетя, молча стоявшие в стороне, как боевые лошади. В присутствии старшего брата мужа показывать свою слабость было не в ее духе, да и потом она не первая в мире мать, провожавшая сына в армию. Вот ответ на вопрос, почему она не теряла самообладания при разлуке с единственным сыном.
Но мать все-таки допустила публичную ошибку, не свойственную женщинам «воинского ранга», как она. Еще в 60-е годы через наше село часто делал марш-бросок Шалинский учебно-танковый полк. Когда этот марш выполняли во время моей службы, мать, стоя у ограждения, звала меня, находившегося в Германии, как в кинофильме «Отец солдата». Хотя ее сын не был офицером и, слава Аллаху, не на войне, но то, что он служит в танковых войсках, ей было известно. Над ее наивным поступком подшучивали и посмеивались жены моих родных и двоюродных братьев. Но, когда очередь дошла до них, они поняли ее душевную боль и молча, с материнской тоской, не стесняясь уже никого, вытирая слезы, провожали все ту же колонну Шалинского танкового полка, где за рычагами сидели уже ровесники их сыновей. Потом приходили к матери развеять грусть-тоску и, как будто извиняясь, но мать без тени иронии успокаивала своих снох.

Все мы помним 31 декабря 1994 года. По нашему селу, как и по всей Чечне, пробежал тревожный вековой традиционный окрик «Орца дала!2» Был я солдатом два года, офицером запаса СА и все не по моей воле, а воином так и не стал и даже драчуном. Нет, не трусость. Не хочу и не мое это! Но в тот момент и у меня проснулся инстинкт предков. Принял душ, стал одеваться в чистое белье. Мать заходит и интересуется, куда и зачем я еду, что она не делала никогда. Она запретила мне ехать в Грозный. Я стал упрекать ее, как тебе не стыдно, мол, вон, в центре села молодые матери провожают своих сыновей. В жесткой форме: «Я уже не раз видела такое, и это для меня не новость!» Сказала и вышла.
Мы с матерью не признавали телячьи нежности, как-то: обниматься при встрече и разлуке – из необходимости трагедию не делали. Надо, так надо – и все. Но когда она умирала в окружении моих братьев и сестер, которых она сумела сделать себе и мне родными, там же были мои сыновья и дочь, племянники всех рангов, она отыскала глазами только меня и тихонько прошептала: «Каким же сиротой тебя оставляю!» Несмотря на трагизм момента, все улыбнулись. «Ну, какой же я сирота?» – сделал я попытку отмахнуться от судьбы одинокой бедолаги. В ее еще тлеющем взоре весь мир и вся вселенная уменьшились до невероятно маленьких размеров, почти в одну точку, и этот луч света смотрел на меня одного. Глазами она указала, чтобы я покинул помещение – я понял, что мое присутствие в комнате, где ходила смерть, для нее невыносимо. Через пять минут она отошла. До последней минуты она не теряла разум и природную, жизненную мудрость.
Сегодня я девятикратный дед, но, как говорила мать, чувствую одиночество. Много я слышал определений слова «счастье», но среди них только одно мудрое: «Счастье, когда у тебя есть связь с матерью!»

Но все-таки не та трагедия, когда сын хоронит мать – это естественный процесс природы, а когда наоборот. Говорят: только два раза – при рождении и смерти ребенка – мать слышит свой собственный крик как бы со стороны. Пусть всегда и везде мать слышит этот крик только один раз и каждый раз при рождении человека!
Дембель

«Дембель, – говорили советские солдаты, – неизбежен, как гибель капитализма».
«Прощание славянки»… Кто служил в армии за границей с 60-х по 80-е годы, помнит этот военный марш. Под эту музыку полкового оркестра провожали солдат срочной службы домой на «дембель». В огромной столовой нашей войсковой части, на первом этаже в фойе, висела большая картина – «На привале» – репродукция известного советского художника на тему поэмы Твардовского «Василий Теркин». Так вот, под этой картиной, обычно в красные дни календаря, наш полковой оркестр во главе с майором-дирижером своей игрой на духовых инструментах придавал веселую, праздничную атмосферу. А когда играли марш «Прощание славянки», с первого аккорда столовая взрывалась от дружного крика «ура», и этот крик не угасал до конца игры. Но право проявлять бурную радость имели только «деды» («дембеля») – солдаты, отслужившие 1,5 года, разрешалось также «черпакам» – с годом службы, а «помазки» и прочая мелюзга должны были молча принимать пищу, как будто вся эта эйфория их не касается. А когда-то, в первые месяцы службы, казалось, что день «дембеля» для тебя в ближайшую пятилетку и не наступит – уж таковы были суровые традиции в Советской Армии, хотя, в целом, и оставили о себе только приятные воспоминания на всю жизнь.

С музыкой связан и еще один эпизод моей армейской жизни. Однажды к нам в роту пришел тот самый майор-дирижер, построил личный состав нашей танковой роты и заставил спеть ротную песню. Меня и еще одного солдата он выделил в полковой хор – приказал ротному отпускать нас в 10 часов каждого воскресенья для участия в репетиции. Я ликовал. Вся эта музыка и хор мне по барабану, но то, что появляется возможность сачкануть от трех- или шестикилометрового кросса в полной экипировке – это мечта каждого солдата. А как раз воскресенье, прямо в насмешку, был объявлен «днем спортивного праздника» – бежишь, высунув язык, с полной выкладкой, а у меня одна задача – оставить за собой только одного солдата, чтобы фамилию мою не склоняли, как последнего. А хор наш репетировал песню про Советскую Армию – «Родилась ты под знаменем алым». Эта песня до сих пор оставила во мне теплые чувства, а когда слышу марш «Прощание славянки», по телу пробегают легкие мурашки и возникает охота пройти строевым шагом.

Когда в 1972 году на тридцатилетний юбилей 8-ой Гвардейской армии в Германию приехал маршал Гречко, я потратил много сил и солдатского имущества, чтобы достать одну медаль из числа юбилейных медалей, привезенных маршалом. Ко всему иконостасу, который я собрал всеми правдами и неправдами на дембельском мундире, именно эта медаль красовалась бы особенно. Но это добро тогда свято берегли, и мои хлопоты оказались напрасны. Для военнослужащих ГСВГ (группа советских войск в Германии) выезд в Союз был особым праздником, а для солдата срочной службы это было подобием священного ритуала. Как обычно, последние полгода армейской жизни «старик» посвящал подготовке к «дембелю», собирал, что говорится, чемодан – то альбом оформлял, то сбор всяких значков и подгонка парадной формы, где особым шиком считалась фуражка «а ля Гитлер капут». На ушивку одних брюк под «расклеш» я потратил три месяца. Это был шайтан, а не брюки, особенно левая штанина, которая раскручивалась, как пружина. Из-за этих штанов я испортил отношения с нашим ротным старшиной, потому что я искромсал парадные брюки половины личного состава роты. Старшина был из Батайска, что под Ростовом-на-Дону. По-«земляцки» он устроил меня в наряд в кочегарку в ночь выхода долгожданного приказа маршала Гречко о моем увольнении и не ленился через каждые два часа проверять, не сбежал ли я. Но даже прапорщик Советской Армии не способен изменить ход исторического процесса. Долгожданный «дембель» наступил. И вот, наконец, 15 мая под звуки полкового оркестра, который играл, как будто для меня одного, «Прощание славянки» я наконец одел свой «дембельский» вицмундир со всеми «почетными регалиями». По выражению лица нашего комбата их у меня было чуть меньше, чем у моего кумира маршала Жукова, и, глядя на значки отличника Советской и ГДР-овской армий на моей груди, не преминул сострить: «Что?! Знака отличника НАТО-вской армии не нашел?». Из гильзы патрона 23-мм калибра, фольги и немецких красок мы наловчились лепить любые значки и даже «Золотую Звезду» Героя Советского Союза, но уж повесить ее никто, конечно бы, не посмел. И чемодан был пестро разрисован, с одной стороны надпись: «Тяжел тот путь, коль юность в шлемофоне, а молодость закована в броню!» А с другой стороны большими буквами и шрифтом тевтонских рыцарей чемодан указывал на мой тернистый солдатский путь: ЛЕЙПЦИГ – ГРОЗНЫЙ. Лейпциг – это место дислокации нашего полка, вернее, нашей части, на знамени которой висели шесть боевых орденов и которая имела десять Героев Советского Союза, один из них повторил подвиг Матросова. «Дай мне, Аллах, добраться до дома, – думал я, вспоминая своих друзей-одноклассников, – я вам не стройбат какой-нибудь!». Одноклассники мои почти все служили в строительных войсках. Можно было подумать, что я имею какое-то отношение к этим беспримерным подвигам. Но я гордился, хотя и трудной, но службой в 8-ой Гвардейской Сталинградской армии.

За два года службы в Германии я не был даже в отпуске, читай в Союзе, и со времен Отечественной войны путешествие советских войск по железным дорогам Европы осталось на прежнем уровне. Хотя на дворе шли уже семидесятые годы ХХ века, а нас еще возили от Бреста до Германии и обратно в дедовских теплушках времен Австро-Венгерской войны, где впереди пыхтел легендарный паровоз. И только в городе Брест нас обычно пересаживали в цивильный плацкарт. Из Германии «дембелей» отправляли по военным округам и, в первую очередь, в дальние округа от западных границ СССР. Эшелон, где я ехал, вез первую партию «дембелей» из республик Закавказья, и мне, как лицу Северо-Кавказского военного округа, пришлось изрядно потрудиться, чтобы пристроиться к ним. Нас сопровождала группа офицеров, которые должны, согласно инструкции, выдавать наши военные билеты в конечном пункте, но, приехав к «воротам» Кавказа – Ростову-на-Дону, они под честное слово раздали наши документы, а сами разбежались кто куда. И когда через неделю пути, проехав пол-Европы, солнечным вечером 21 мая я вышел из вагона на грозненском вокзале и не встретил, как тайно мечтал, толпу поклонников, я был разочарован. И как было стыдно, хлопцы, перед лицами братского Закавказья, которые высыпались из вагонов на перрон, чтобы обрадоваться вместе со мной торжественной встрече солдата с родным городом и – нет никого, кроме прохожих. Хуже того, не было даже родных – так случилось, что телеграмму «молния», отправленную мною накануне вечером из Ростова, через день после приезда домой почтальон сам вручил мне лично в руки. Но меня тут же окружила пацанва, которая гадала, кто же я: танкист, летчик, космонавт?.. Наконец, на мой ярко вызывающий вид стали обращать внимание и взрослые – на мне висели причиндалы всех родов войск, кроме отжившей кавалерии, хотя подковы магниевого сплава на ботинках выбивали искры, как из-под копыт боевого коня. Особый шарм делали аксельбанты на мундире, доставленные хитромудрой солдатской смекалкой.

Я шел пешком от вокзала до площади Минутка – хотелось себя показать да на родные лица земляков и город посмотреть, «где чеченец, русский, ингуш умножают счастье в радостной семье». Шел солдат домой с чувством выполненного долга, если хотите, перед большой Родиной с ласковым названием СССР. Шел, любуясь на свое отражение в стеклянных витринах магазинов, настроение мое от этого поднялось – я мысленно представлял себе, как наш полковой оркестр играет для меня одного музыку лезгинки. От всего этого казалось, что вся жизнь моя будет усыпана розами, которые росли тут же на газонах. И Грозный мой был самым прекрасным городом мира! Был…

Мне, механику-водителю на танке, отслужившему в самые безмятежные 70-ые годы ХХ столетия и после сменившему эту армейскую специальность на исключительно мирную профессию инженера-строителя, в то время даже в кошмарном сне не могло присниться, что пройдут каких-то два десятилетия, и я получу правительственное задание ЧР на изготовление противотанковых «ежей» из рельсов разобранных трамвайных путей города Грозного. И «ежи» эти пойдут отнюдь не на обучение курсантов на танкодроме, а на самую настоящую войну, бессмысленную и беспощадную, как и любая война. Война, где Россия будет уничтожать собственный народ с молчаливого равнодушия мира, и мир этот закроет еще одну страницу утомленного века, самого кровавого века человечества, под занавес своей истории насытившегося кровью русского и чеченского народов.

Экзамен

Вспоминаю один, на мой взгляд, наиболее яркий эпизод из моей бурной «военной» биографии. По многолетней традиции мужская половина 4-го курса нефтяного института уходила на военные сборы, а еще после армейских сборов необходимо было сдавать госэкзамены на военной кафедре. Для такого торжества в Грозный прибыла группа офицеров из штаба Северо-Кавказского военного округа. Этот «праздник науки» проводился жарким летом, в 415-ой аудитории старого корпуса Нефтяного института. Экзамен затрагивал теорию трех лет существования в нашей жизни «военки» в области ГСМ, что является архитрудной задачей для любого студента. О том, что экзамен можно сдавать честным, благородным путем, не могло быть и речи, даже вундеркинд не осилил бы такую задачу. И потому каждый индивидуум начал искать свой личный путь к победе в «генеральном сражении». Кто готовил «шпоры», кто писал «бомбы» – готовые билеты с ответами, а кто искал парламентариев к преподавателю Григорьянц. Только у меня не хватило фантазии, кроме как идти по старой, истоптанной студенческой тропе – отмечать билет с обратной стороны точками типа «конверт». Эту «почетную» миссию я возложил на знакомого с мехфака, который сдавал тот же экзамен и тому же преподавателю, но на день раньше, с надеждой, что у нас будут одни и те же билеты. К обеду товарищ мой вернулся, сообщил о выполнении обещания и передал мне вопросы по билету №5. Поблагодарив его, я пошел готовиться в «чеховку» только по одному билету, а делать попытки изучать все, как я выше сказал, толку не было, поэтому оставалась одна надежда – верить и надеяться. До закрытия Чеховки я основательно подготовился и пошел в общагу отдыхать самым безмятежным сном, словно Наполеон перед Аустерлицем, чувствуя свое превосходство перед «неприятелем». Утром как штык я стоял в числе первых пяти экзаменующихся перед дверью аудитории, предупреждая друзей – не трогать меченого билета. Если гражданские преподаватели кидали билеты на стол веером, то у военных они лежали аккуратно, словно полки Македонского. И вдруг!!! О, горе мне!!! Я не вижу спасительного билета. Его просто не было на столе. Билеты были чисты, без единой помарки. У меня начался мелкий мандраж, который быстро угасал, и, возложив спасение утопающего на Всевышнего, я взял билет просто наугад. Переворачиваю медленно, чтобы сообщить офицеру номер билета, а там… №5. Быстро читаю текст билета. И вопросы те же! Вновь переворачиваю тыльную сторону – чистота безупречная, а билет №5! И вопросы к нему мои родимые! Ура! – ликую я в душе. – С нами Аллах и два пулемета! – вспоминаю фразу из популярного в то время фильма про басмачей «Седьмая пуля». Миг удачи, и как он прекрасен! Один шанс из 30 билетов, и он в мою пользу! На радостях я кинулся в атаку, т.е. говорю, что готов отвечать без подготовки, но офицеры посоветовали не спешить. Помню, у меня хватило терпения только на несколько минут. Иду к доске, придаю голосу железный тон, чувствую себя в роли Жукова с докладом об обороне Москвы в Ставке Главного командования. Страна готовилась к 35-летию Победы, и фильм «Освобождение», где Жукова блестяще играл артист Ульянов, был у всех на устах. И вот я, подражая своему кумиру, поставил перед собой одну цель – тараторить без осечки, как те самые английские пулеметы в руках басмачей, но отвечать по существу. А чтобы выступление не было из одних сухих математических расчетов снабженца ГСМ, я развернул целые командно-штабные учения войсковой части, и все это в свете текущей советской идеологии. Войска под началом талантливого полковника прямо с марша ударили бронированным кулаком по основным силам противника, и он, несмотря на свое превосходство, дрогнул и в панике бежал. Но полководец быстрыми фланговыми обходными атаками окружил крупные силы противника, и несчастный супостат сдался на милость победителя. Я устроил ему второй Сталинград!

Один из шустрых членов комиссии сделал попытку напомнить мне, что моя задача, как будущего офицера-тыловика, а не комсостава, уточнить необходимое количество и расходы войсковой части по ГСМ при марше и наступлении. Но «в пылу сражений» я сделал вид, что не расслышал его и не обратил внимания на его реплику. Двое других старших офицеров слушали меня и мило улыбались. «В жизни всегда есть место подвигам, а в армии тем более, где взаимозаменяемость превыше всего!» – напомнил я офицерам азы военной науки. А бедный наш руководитель, подполковник Григорьянц, вел себя неадекватно – он от гордости за меня не находил себе места. Под началом советского генерала – натурально это был я сам – бои закончились полным триумфом наших войск. «Пламенные коммунисты, командующий и члены военного совета, – продолжал я, – в свете постановлений пленумов и директив ХХV съезда КПСС, взяли на себя высокие обязательства разгромить любого агрессора при минимальных затратах топлива и других смазывающих материалов, столь необходимых в народном хозяйстве!»
«Все, что создано народом, должно быть надежно защищено!» – закончил я свое жаркое выступление гениальными словами Брежнева, как мне казалось, уже в звании фельдмаршала. Подполковник Григорьянц не скрывал своей радости, он с таким победоносным взором посмотрел на комиссию и тоном, говорящим – имеем ли мы моральное право после такого блестящего ответа на билет, беспокоить студента еще глупыми вопросами? – спросил:
– Нет ли у комиссии вопросов к курсанту?

Я на миг приготовился поднять лапки вверх, как только что разгромленный мной неприятель, но вида не подавал. Членов комиссии ожидал жаркий летний день в душной аудитории с назойливыми мухами, которых они за время моего выступления успели прихлопнуть целую дюжину, и у них, естественно, не было вопросов (с гражданской профессурой подобные номера не проходят). Мой расчет на простоту и наивность военных и на скорейшее желание членов комиссии освободиться от такого чрезмерного болтуна, как я, оправдался. И четким строевым шагом я торжественно направился к выходу, кося глаза на стол комиссии и показывая на ходу кулак своим сокурсникам, которые знали о моей выходке и давились от смеха. Результаты госэкзамена, как правило, объявлялись после приема всего нашего потока. И как только в дверях я убедился, что рука подполковника, занесенная над экзаменационной ведомостью, вывела три буквы «Отл.», я осмелел, оглянулся и, чтобы не нарушать пятилетнюю традицию своих друзей-троечников, уже публично процитировал из «Василия Теркина» Твардовского:

Нет, ребята, я не гордый.
Не загадывая вдаль,
Так скажу: зачем мне орден?
Я согласен на медаль!

И этой выходкой заслужил здоровый, заразительный смех двух офицеров, которые были уверены, что полностью разгадали мой трюк, и с недоверием смотрели на ничего не подозревающего подполковника-армянина. Ну а мне было уже все по армейскому барабану.
Как-то однажды, то ли на третьем, то ли на четвертом курсе, тот самый подполковник Григорьянц вел занятие по «военке» на тему «Оружие массового уничтожения» и ни с того, ни с сего ляпнул:
– Если атомную бомбу малой мощности, например, бросить на Грозный, то она снесет полгорода. И на его, как тогда казалось, безобидный спич кто-то из студентов бросил язвительную реплику:
– А если на Ереван?

И попал тем самым в точку, так как подполковник отреагировал мгновенно, и с обидой и с характерным армянским акцентом в голосе отрезал:
– Я тиби дам Эриван, cюкин син!
Эх, подполковник, типун бы тебе на злой язык, и как же ты, к сожалению, оказался прав! Я до сих пор помню, кто тогда сказал это: «А если на Ереван?» – то был армянин Акопян. Два человека одной национальности – и разное отношение к столице Чечено-Ингушетии. Один приезжий из Еревана, другой – наш коренной армянин, и ему был дороже Грозный, потому что это была ЕГО РОДИНА, а не родина его предков.

Отец

Как сын труженика полей, я не собирался в жизни искать войну и не горевал по горячим точкам на планете. Она, горячая точка, пришла ко мне сама, в мой дом, в мою душу. Отец мой – хлебороб («звеньевой» от кукурузы), один из первых колхозников со дня создания колхоза, ударник коммунистического труда (а как он любил шутить над этим словом «ударник!») В его бригаде были одни женщины – с весны до осени с мотыгами, а осенью с серпами. Прожил он долгую жизнь и, как вспоминают с улыбкой, унес с собой в могилу все трудовые крестьянские работы – с тех пор на поле так никто не работает на всем постсоветском пространстве. Он не был богатым, но всегда был счастлив, и как человек от земли, которая никогда не подводит того, кто действительно ее любит, был сыт по горло. «Колхоз не даст тебе ни смерти достойной, да и жизни никакой», – говорил он нам. В колхозе происходило, как в русской народной сказке, только все наоборот: вершки забирала Родина-медведь в свои закрома, а корешки оставались пахарям. И поэтому свой долг на досуге, за радость жизни на земле, отец мой отдавал служению Аллаху. Однажды, в 60-ые годы, отца вызвали, как он сам выражался по-старинному, «в ЭНКВД», и строго внушили, что его вечерние зикры последователя Кунта-Хаджи снижают уровень производительности труда полевой бригады. После этого отец уже сам, один на один, до глубокой ночи, под постоянный ной и причитания матери, которой хотелось отдохнуть, ходил дома по кругу в экстазе зикра. Иногда и я, по озорству, пристраивался к нему, пока не падал от усталости. А с тех пор утренние полевые колхозные работы он начинал под громкий лозунг на русско-чеченском:

– Да здравствует, декъала хуьлда, коммпарти! – И следом клич: – У-р-а-л-а!
И все, кто был на поле, драли глотки, всем было весело. Сексотов КГБ, хотя не в таком массовом порядке, как сегодня, хватало и тогда, но придраться, в принципе, было не к чему, хотя и чувствовали сарказм отца. Как любой счастливый и духовно богатый человек, отец любил шутки, юмор. «Сегодня я живу и день сегодня мой», – был как бы девиз его жизни. Человек, познавший царское время, отец понимал, что страна Советов не даст ему возможности развиваться, тем более с его профессией колхозника, и посему он не усложнял себе жизнь заботами о земных благах и был человеком свободным. «Он весь – дитя добра и света, он весь свободы торжество!» – писал поэт Блок о таких людях. Как звеньевой колхозных полей, его рабочими инструментами были язык и ноги, хотя даже в семидесятилетнем возрасте он мог ходить и на руках. За свою долгую жизнь отец ухитрился ни разу не построить собственный дом – невероятное явление для чеченского менталитета. Как только он забил колышку в Киргизии под будущий собственный очаг, на его счастье вышел указ о возвращении чеченцев на родину, он тут же схватил меня в охапку и со всеми родными сел в первую попавшуюся деревянную теплушку и укатил обратно на Кавказ. Благо, здесь нас ожидал добротный дедовский дом, где мы, дети, и выросли. Позже мы поняли, что нам от отца, кроме любви и бесконтактной ласки по-вайнахски – глазами, ждать чего-нибудь себе дороже, и каждый из трех сыновей сам обустроился, за что мы ему бесконечно благодарны. Из семи человек нашей семьи лишь я родился в ссылке, остальные – и стар, и млад, как и весь чеченский народ, были объявлены врагами советской власти в 1944 году.

– Из всех богатств, которые я привез из Сибири, самое главное – это он, – говорил отец, указывая на меня палецем.
Все понимали иронию отца под словом «богатство». И что могло быть у ссыльного колхозника, кроме пестрого, киргизского сундука, на котором, вытянувшись в свой 5-летний рост, я спал всю дорогу из Средней Азии до Кавказа. Иногда вставал, чтобы помочиться в теплую майскую природу через открытые ворота вагона-теплушки, и любил я это делать на ходу, под грохот эшелона, что доставляло беспокойство старшим.
Во время похорон сельчане вспоминали веселые байки нашего отца, и чтобы мы, его дети, не слышали, тихонько смеялись. Я не помню такого случая, чтобы отец с кем-нибудь был в ссоре. Еще задолго до смерти, а не тогда, когда несли укрытым черной буркой, народ отпустил ему грехи. «Этот человек прямо на ходу попадет в рай», – говорили о нем еще при жизни даже его друзья детства. Редкое и завидное признание, особенно среди сверстников. А дурмана, алкоголя он даже запаха не знал – он и так был от природы человеком веселого нрава.
Вот с таким тептаром3 отец мой ушел на свидание с Аллахом. О каком счастье смертному еще мечтать? Чего не скажешь о нас, его сыновьях.

1 С чеч.: Если ты забудешь черты лица собственной матери,
Земля отцов говорит, что никогда не простит тебе этого!
М. Мамакаев (подстрочный перевод).

2  Орца дала! (чеч.) – На помощь!

3  Тептар (чеч.) – Книга судеб.

Вайнах, №11, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх