20.01.2016

Гилани Индербаев

«Певец земли предков…»

(К 95-летию со дня рождения М. Сулаева)

В этом году исполняется 95 лет со дня рождения Магомета Абуевича Сулаева, народного поэта Чеченской Республики.
Магомет Сулаев родился 20 сентября 1920 года в селе Гойты, широко известном в республике по историческим событиям в прошлом. Среднее образование будущий поэт получил в Грозном. В 1937 году, окончив Бакинский педагогический рабфак, М. Сулаев поступает в Азербайджанский мединститут, учебу в котором завершает буквально накануне Отечественной войны. Годы учебы в институте были омрачены арестом и расстрелом его отца как врага народа.
Писать М. Сулаев начал рано. Свое первое стихотворение он написал, когда ему было пятнадцать лет. Начало творческого пути М. Сулаева пришлось на суровые годы Отечественной войны и депортации чеченского народа. Эти обстоятельства во многом предопределили в дальнейшем тематику и содержание его произведений.
Путь к признанию для М. Сулаева оказался неправдоподобно легким: опубликовав поэму «Солнце победит» (1943), он уже стал известен республиканскому читателю, его принимают в члены Союза писателей.
За более полувековой путь в литературе М. Сулаев написал и опубликовал в местном и центральных книжных издательствах около 20 книг поэзии, прозы, критики и публицистики. Произведения поэта печатались в журналах «Орга», «Дон», «Дружба народов», «Нева», «Знамя», антологиях чечено-ингушской поэзии. Произведения М. Сулаева переведены на многие языки народов бывшего СССР. Переводчиками поэта были известные русские поэты, такие, как В. Краснопольский, А. Передреев, С. Сорин, И Озерова, О. Шестинский, И. Минтяк и другие. Они сделали поэзию М. Сулаева достоянием всесоюзного читателя.

М. Сулаев много и успешно переводил на чеченский язык произведения поэтов Северного Кавказа, Закавказья, зарубежных авторов. Многие стихи поэта стали песнями, и их полюбил народ.
Поэты по-разному называют свои книги. Названия сулаевских сборников точно отражают содержание его поэзии: «Искры из сердца», «Чинар на скале», «Зори родины», «Иду на зов», «Орлиной тропой», «Песня любви», «Огонь негасимый» и т.д. Сулаев Магомет расширил жанровые возможности чеченской поэзии. В его поэзии мастерски трансформируются и наполняются новым содержанием традиционные фольклорные образы. М. Сулаева также можно считать основоположником жанра детектива в чеченской литературе. Его рассказ «Оживление мертвого» (1959) дал начало этому жанру.
Крупным прозаическим произведением М. Сулаева является роман «Тавсолта покидает горы» (1965). В этом произведении он впервые в чеченской литературе затрагивает запретную в то время тему – депортации чеченцев в 44-м году. В конце 80-х гг. роман этот был основательно переработан автором. Теперь он назывался «Горы не забывают» (1990).

О Магомете Сулаеве сказано и написано немало. Его творчество стало темой многочисленных исследований (X.Туркаев, Ю. Айдаев, К. Гайтукаев и др.).
Уже прошло двадцать три года, как с нами нет Магомета. Но каждый раз, когда вспоминаешь его, кажется – он и не думал от нас уходить: стоит взять в руки любой его сборник, как за строками стихов слышится его голос.
Смерть этого поэта стала жестокой потерей для чеченской литературы. С его уходом в чеченском искусстве осталось место, которое теперь никто не может занять.
…Мы часто говорим, что ушедший писатель живет в своих книгах. Это, конечно, верно. Но это далеко не полное выражение всей истины. Ушедший писатель живет и в памяти людей, в которых он своими книгами, словами, поступками вложил в течение своей жизни что-то свое, оставшееся в них после его смерти, – эти люди тоже как бы часть ушедшего от нас человека. Он живет в них тоже.
Истинные масштабы творческой личности становятся известны только после кончины автора: «Со смертью все и начинается» (А. Мартынов). Смерть есть то, что проясняет все в жизни человека, придает ей облик, смысл и ценность. Стихи М. Сулаева сегодня обретают новую жизнь, донося до нас дыхание ушедшей эпохи. В его поэзии мы находим нашу общую боль, смятение перед сложностью жизни, вопросы к себе и к вечности.
Автор этих строк имел счастье около двадцати лет близко знать М. Сулаева, дружить с ним и в какой-то мере наблюдать за его творческой работой. Много у меня было продолжительных и коротких встреч с этим замечательным человеком. От этих встреч остались добрые воспоминания, дарственные надписи в сборниках стихов, короткие записки, написанные рукой поэта по тому или иному случаю. Обо всех встречах сегодня трудно вспомнить и рассказать… Попробую рассказать читателю о двух встречах с поэтом, которые особо сохранились в моей памяти.

М. Сулаев был вторым чеченским писателем (после М. Мамакаева), с которым я имел счастье познакомиться в первые годы после восстановления Чечено-Ингушской республики. «Знакомство» наше состоялось летом 1958 года. Я беру слово знакомство в кавычки потому, что оно было односторонним: я знал о существовании поэта, следил за его творчеством. Одним словом, я был одним из его читателей.
Летом 1958 года М. Сулаева как врача-психиатра республиканской больницы на три месяца командировали в элистанжинскую (с.Элистанжи Веденского района) участковую больницу. Как позже я узнал, он сам напросился на эту командировку: ему хотелось узнать, как обустраиваются возвращающиеся в родные очаги чеченцы.
Официальная цель командировки была в том, чтобы оказывать психологическую помощь элистанжинцам, возвратившимся и возвращающимся на родину из Казахстана и Киргизии. Но моим односельчанам некогда было в тот год прислушиваться к своим телесным и душевным ощущениям – все были переполнены радостью возвращения на родину, планами на будущее… Всецело были заняты встречами с родственниками и знакомыми.
Это было время, когда в селе ежедневно устраивались ловзары, вечеринки, проводились белхи – возрождались традиции, прерванные тринадцатилетней ссылкой народа… Незабываемым было это время! Трудно было понять, кто в селе «свой», кто «гость».

На появление в селе М. Сулаева мало кто обратил внимание. Мои односельчане спешили жить, не предполагая, что пережитая ими трагедия ничто, по сравнению с той, которую им еще предстоит пережить…
Дом Имрана, куда определили на время командировки М. Сулаева, находился в самом центре села. В десяти  метрах от дома находилась и «участковая больница» (вернее, частный дом Актиева Амхада), куда по утрам приходил на «работу» поэт. Побыв в больнице (в ожидании пациентов) час-другой, М. Сулаев уходил к себе на квартиру. Не беспокоили поэта элистанжинцы и вызовами на дом… Все обходились услугами, оказываемыми фельдшером Валей. В распоряжении поэта было много свободного времени, и он им в полной мере пользовался.
Находясь в Элистанжи, М. Сулаев много и подолгу общался со стариками, посещал вечеринки и белхи, бродил по окрестностям села, а иногда в хорошую погоду, взяв себе в проводники мальчишек хозяина, поднимался в горы. В тихие сельские  вечера поэта можно было видеть сидящим под огромным ореховым деревом в окружении старых и молодых элистанжинцев.
На улицу, в народ, М. Сулаев выходил в темно-синем галифе и гимнастерке, которую в талии стягивал широким кожаным ремнем. На его голове часто можно было видеть темную шляпу. Головной убор он надевал, когда ему надо было общаться со стариками.

Даже сегодня, когда прошло более полувека, невольную улыбку вызывает воспоминание о том, как в то время одевался поэт. Форма одежды его, надо полагать, была данью тому времени. Галифе, разного цвета кители были в те годы неотъемлемым атрибутом в одежде каждого уважающего себя чеченца. Своей одеждой и поведением М. Сулаев проявлял уважение к моим пожилым односельчанам.
Можно было часто наблюдать, как поэт, держа в руке папку, направлялся в сторону конторы леспромхоза. Здесь, как мне рассказывал родственник Сулейман, работавший в то время нормировщиком в конторе, М.Сулаев время от времени приходил печатать на машинке свои произведения. Именно от Сулеймана  я узнал, что М. Сулаев – поэт. Это известие очень взволновало и обрадовало меня. На то была своя причина…
Мне было около шести лет, когда чеченцев выселяли в Казахстан. Находясь на чужбине, я часто вспоминал родные места, улицу, на которой мы жили, речку, куда с мальчишками постарше я отваживался спускаться… Эти картины постоянно жили в моем детском воображении, вызывали необъяснимую тоску. Свою радость от встречи с родными местами,  возвратившись на родину, я попытался выразить «художественно» – написал «стихотворение»с громким названием «Родной край».

Стихотворение это тайком я читал своим самым близким друзьям. Все находили, что оно написано «на уровне». Но меня отзывы и похвалы товарищей не совсем удовлетворяли: хотелось бы услышать мнение настоящего поэта. Было бы непростительно для меня, если бы не воспользовался удобным случаем – пребыванием в селе настоящего поэта.
Необходимо было найти подходящий повод, чтобы встретиться и обратиться к Сулаеву. Но как это сделать? Как мне подойти к незнакомому человеку со своей просьбой? Как найти нужные слова? Эти вопросы неотвязно занимали меня в течение целой недели. Со своей «проблемой» я поделился с Сулейманом, и он вызвался мне помочь. Он уже был знаком с М. Сулаевым…
Мы с Сулейманом «разработали» план  наших дальнейших действий… Согласно этому «плану», я должен был ежедневно приходить к конторе ждать прихода поэта. Наконец-то мы дождались подходящего момента… Когда поэт вышел из конторы и пошел по улице, мы с Сулейманом поспешили за ним и, догнав, обратились к нему с нашей просьбой. Просьба наша излагалась так, что мы обращаемся к нему от имени отсутствующего автора, который сам постеснялся подойти.

Остановившись и взяв с рук Сулеймана листок с моим стихотворением, М. Сулаев пробежал глазами по тексту и, немного помолчав, произнес: «Рыба!.. Есть скелет, но нет мяса…». Оценка поэта была для нас неожиданной: мы не понимали ее смысла. Сказать об этом ему в тот момент мы не решились. Расставшись с поэтом, мы долго ломали голову над услышанными словами… Только потом, много лет спустя, я узнал, что в писательских кругах «рыбой» называли сырое, несовершенное произведение. С того «памятного» дня у меня никогда не возникало желания писать стихи. Позже, сблизившись, я рассказал М. Сулаеву о том случае. Рассмеявшись, он, шутя, произнес: «С сегодняшнего дня меня будет терзать мысль о том, что я, возможно, в тот день убил в тебе будущего поэта…».
В дальнейшем мы с Сулаевым довольно часто встречались на квартире у М. Мамакаева, но я вынужден был делать вид, что незнаком с ним. Собственно, нашу первую встречу никак нельзя было назвать знакомством….
В те далекие июльские дни 1958 года я не знал, не мог предположить, что когда-нибудь буду иметь возможность близко познакомиться с этим замечательным человеком, что наше знакомство перерастет в настоящую дружбу, которая будет длиться до самой кончины поэта. Я не мог в то далекое время даже мечтать о том, что М. Сулаев будет читать мои рецензии и статьи о чеченской литературе, хвалить за удачные мысли и укорять за субъективизм и неряшливость в оценках тех или иных произведений. Не мог я также в то время предположить, что в творчестве М. Сулаева когда-нибудь появятся произведения, навеянные мыслями, родившимися во время пребывания в нашем крае:

Бродя в горах
Далеко от селенья,
Искал весь день
Воспетого в стихах
Прекрасного,
Могучего оленя,
Что гибнет с красным
Ковылем в зубах…

(«Олень»)

По-настоящему мое знакомство с М. Сулаевым началось с 1974 года.
…Однажды (было это в начале декабря) около моего дома остановилась «Волга», из которой вышли Ю. Айдаев (известный в республике литературовед, доктор филологических наук), С.-Э. Ибриев, М. Сулаев и незнакомая мне женщина. Я вышел навстречу гостям, поприветствовал их. Ю. Айдаев, с которым я был знаком еще со студенческих лет и дружил, начал представлять мне приехавших. Все гости, кроме русской женщины, были мне знакомы: М. Сулаева я знал как известного чеченского поэта, С.-Э. Ибриев несколько лет работал в нашем районе в качестве первого секретаря КПСС. Гостью мне представили как секретаря Союза писателей РФ. Я пригласил гостей в дом.

Когда я с гостями подходил к крыльцу дома, произошел случай, заслуживающий того, чтобы о нем рассказать. Гостья, которой первой предложили подняться по крыльцу в дом, вдруг испуганно замерла на месте, и мы сразу поняли, в чем дело: на первой ступеньке крыльца, растянувшись, лежал наш черный пес. Увидев состояние гостьи, М. Сулаев, неожиданно для нас, произнес: «Галина Николаевна, не пугайтесь…. Пес специально так разлегся, чтобы вы о него могли вытереть свою обувь. Так у чеченцев принято принимать дорогих гостей…». Все рассмеялись. Гостья быстро пришла в себя и, принимая шутку Магомета, сказала: «Кавказ, оказывается, тоже – дело тонкое…». Веселый тон, заданный этой встрече М. Сулаевым, не терял своего накала на протяжении всего времени их пребывания в Элистанжи.
Через некоторое время, когда гости немного отдохнули и перекусили с дороги, Магомет предложил своим спутникам вместе с ним выехать на Черную речку, куда он любил часто приходить, когда жил в Элистанжи. Пока товарищи неохотно собирались на природу, М. Сулаев расспрашивал меня о своих бывших знакомых. Он хорошо помнил их имена. Искренне опечалился, когда я поведал ему, что многих уже нет в живых. Услышанное привело его в печальное состояние. В себя он пришел только после того, как мы приехали на Черную речку…

Было пасмурно и сыро. В низинах лежал нерастаявший первый снег. Мои товарищи быстро развели костер, и гости стали греться около него. Для дорогих гостей полагалось приготовить шашлык на природе, но в тот день, к моему большому огорчению, в селе нигде не продавали баранину. Однако мои друзья нашли выход из этого неловкого положения: они стали на углях костра жарить куски говядины. Куски сочной говядины, по мнению гостей, были не менее вкусны, чем возможный шашлык из баранины…
Вкусная говядина и коньяк вскоре сделали свое «дело» – мрачные мысли и скованность в отношениях были отброшены напрочь. Большой мастер на меткое и острое слово, Ю. Айдаев быстро окрестил наш шашлык «шашлыком на снегу». Сулаев постоянно ухаживал за гостьей, много шутил, читал свои стихи. Прежде чем возвратиться в село, мы всей компанией сфотографировались на фоне крутого обрыва. Фото, к сожалению, тогда не получилось: по неосторожности нашего «фотографа» была просвечена пленка.

В село мы вернулись, когда уже было совсем темно. Возвратившись вместе с гостями домой, я был приятно удивлен и обрадован: пока мы находились на природе, моя жена, призвав к себе на помощь родственниц и соседок, успела приготовить несколько национальных блюд. Из всех блюд гостье особо понравились хингалаш, и она попросила мою жену написать ей рецепт их приготовления.
Началось непринужденное, веселое застолье… Узнав о приезде ко мне гостей из Грозного и Москвы, в мой дом стали прибывать знакомые и родственники. Все, кто приходил в дом, в первую очередь старался оказать внимание гостье, прибывшей из столицы. По просьбе С.-Э. Ибриева, к застолью был приглашен и наш односельчанин Турко Солсанов, его старый друг. Они в первые годы после восстановления республики вместе учились в Высшей партийной школе в Москве. Турко Солсанов был человеком многоопытным, много повидавшим на своем веку. В 40-е годы ушедшего века он работал в органах в Чеберлойском и Итумкалинском районах, знал и помнил множество историй, в которых было немало и забавного, и трагического. Гостья с большим интересом слушала невыдуманные истории этого старого коммуниста.
Галину Николаевну интересовало буквально все в жизни чеченского народа. Узнав о том, что один из основоположников чеченской литературы – Абди Дудаев – жил в Элистанжи и является моим близким родственником, она попросила меня собрать для нее некоторые его биографические сведения.

…За столом в тот вечер много говорили о литературе, о дружбе советских народов, смеялись и шутили. Произносили тосты…
Центром внимания всех присутствующих все-таки был М. Сулаев. Он «правил» столом, продолжал галантно ухаживать за гостьей, читал стихи, произносил речи. Когда гости, отказавшись заночевать у меня, стали собираться в дорогу, было уже два часа ночи. Мы проводили их до самой турбазы «Беной», что находилась в десяти километрах от села.
Эта встреча по-настоящему сблизила меня с М. Сулаевым. С этого дня наши встречи стали более регулярными и, как кажется мне, необходимыми для каждого из нас. Их, этих встреч, длительных и кратких, было очень много. Обо всех невозможно вспомнить и рассказать…
Я испытывал большую радость от встреч с поэтом.

В последние 10–15 лет жизни М. Сулаев не занимался повседневной врачебной практикой – предпочтение окончательно было отдано второй профессии, хотя и с медициной не было совсем покончено. В течение многих лет он работал главным врачом республиканского Дома санитарного просвещения. Работа не отнимала у поэта много времени. Проведя короткую утреннюю «летучку» с медперсоналом, он уходил в свой маленький кабинет, расположенный в конце широкого коридора, и занимался своим любимым делом.
Каждый раз, когда я вспоминаю М. Сулаева, я вижу его стоящим за «конторкой», сооруженной им из обыкновенного стола и медицинской тумбочки. Он почему-то в последнее время, по крайней мере, на работе писал, стоя за «конторкой». Видимо, необходимость работать именно так была вызвана каким-то недомоганием… Сам поэт никогда на свое здоровье не жаловался, не замечались и какие-то внешние признаки, говорящие о плохом состоянии его здоровья.
Должность и место работы для поэта были очень удобными во всех отношениях: во-первых, работа не отнимала много времени, нужного для творчества, во-вторых, место работы находилось в ста метрах от дома, в котором жил. Жил он на втором этаже белого пятиэтажного кооперативного дома, что находился на улице Р. Люксембург. Это напротив Центрального рынка. Дом этот пережил две войны, сохранился по сегодняшний день.
Жил поэт скромно, как «подобало жить» советским творческим работникам… О своем житье-бытье он писал так:

Долго трудился как врач и поэт,
Чуть не полвека рабочий мой стаж,
И не горюю, что дачи-то нет,
Не говоря про авто и гараж.

(«Все, что другой так легко…»)

Внешность М. Сулаева  была очень приятной, привлекающей к себе внимание. У него было лицо, которое некоторые российские СМИ сегодня не могли бы назвать «лицом кавказской национальности». Речь поэта была очень мягкой. Он говорил, как выражаются  чеченцы, на «кончике языка». Возможно, медицина обнаруживала какой-то дефект в его произношении, но для слушателей его речь была завораживающей. Доброжелательность, вежливость были главными чертами его характера. Потребность быть вежливым и добродушным для М. Сулаева была одинаковой как с друзьями, так и с теми, с кем ему приходилось общаться и работать. Как никто другой, знал силу поощрения, похвалы и одобрял охотно, с удовольствием.
«Как это у вас хорошо получилось!..» Кто из начинающих не слышал от поэта этих живительных слов, сказанных мягко, сказанных от всего сердца. Но, поощряя, он умел и тактично, безбольно покритиковать за неряшливость в работе над словом, за пренебрежение к читателю.
Находились, правда, в писательской среде и люди, порою упрекавшие поэта за его щедрость на похвалу. Конечно, приходилось ему ошибаться и разочаровываться в своих оценках и надеждах….
Но кто сегодня может учесть, сколько хорошего было сделано в чеченской литературе благодаря безбоязненной и чистосердечной его отзывчивости? Он умел завоевывать друзей и быть другом. Об этой черте его характера красноречиво говорят многочисленные посвящения, которые имеются в его сборниках. Друзья его жили и сегодня живут во всех республиках Северного Кавказа в среде писателей, ученых, артистов.
М. Сулаев был самым интеллектуальным и интеллигентным писателем в чеченской литературе. Имя его не было вызывающе громким в чеченской литературе, и он в этом не нуждался. Совершенно не похожий на М. Мамакаева характером, М. Сулаев был очень близок к нему своим отношением к призванию поэта.  Его захватывала, увлекала любая мелочь в жизни. Он наслаждался всяким новым занятием, замыслом, восхищался жизнью…

Мне от земли не оторвать свой взгляд,
Я восторгаюсь миром неустанно….

(«В деревне»)

М. Сулаев любил красивые вещи, любил красиво одеваться. Был немного щеголем. Но все это не мешало ему оставаться настоящим чеченцем, глубоко почитающим национальные традиции и ценности.
М. Сулаев с большим воодушевлением встретил «чеченскую революцию». Об этом говорят его многочисленные выступления в периодической печати и на телевидении. От «чеченской революции» он ожидал больших перемен в жизни своего народа, ожидал его нравственного возрождения. Его надежды не оправдались… События в республике развивались совсем не так, как он ожидал. Разочарование поэта было глубочайшим, ему было очень больно за свое временное заблуждение…
Магомета Сулаева не стало в 1992 году. Поэт скончался скоропостижно… Такая смерть, наверное, участь всех настоящих поэтов.
За несколько дней до его смерти я видел его идущим по площади Ленина с Вахидом Межидовым, другом, ученым-физиком из нефтяного института. Шли они прямо по центру площади. Меня, идущего по тротуару в противоположную сторону, М. Сулаев не заметил, и я не стал своим появлением прерывать их оживленную беседу. Больше я его не видел… Это была моя последняя встреча с этим добрым человеком.
При смерти писателя принято подбирать самые торжественные слова, обходя молчанием присущие ему при жизни противоречия и сложности… М. Сулаев не нуждается в том, чтобы в его жизни и творчестве что-то умалчивалось или приукрашивалось: своей жизнью, своей поэзией он готов постоять за себя сам.
Он был поэтом своего времени, а время не положено переписывать.
Произведениям М. Сулаева, не сомневаюсь, суждена долгая жизнь. К ним будут обращаться все новые и новые поколения читателей. И каждый будет читать их по-своему и находить что-то свое в мыслях поэта.

Вайнах №9-10, 2015

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх