Гилани Индербаев. Жизнь, продолжающаяся в преданиях и легендах…

Жизнь, продолжающаяся
в преданиях и легендах…

К 100-летию со дня гибели Зелимхана Харачоевского,  известного на Северном Кавказе абрека

Если бы вдруг я
Горе излил,
Если б на луг я
Слезу обронил,
Знаю, печаль моя землю сожгла бы,
И на равнине трава не росла бы.
(Чеченская народная песня об абреке)

В сентябре этого года исполняется 100 лет со дня гибели легендарного чеченского абрека Зелимхана, заступника и друга «униженных и оскорбленных» горцев. Зелимхан пал от рук наемных убийц, жадность и коварство которых черным пятном легли на их потомков.
Имя абрека из Чечни было широко известно не только на Северном Кавказе и в Закавказье. Легенды о нем ходили по всей России. Буржуазные газеты России почти ежедневно писали о нем. Имя знаменитого Зелимхана волновало умы и сердца обывателей. Еще бы! Газеты были наполнены подобного рода сообщениями: «Зелимхан на глазах у пораженной публики ограбил казначейство в Кизляре и скрылся»; «Похитил известного богача Месяцева…»; «Во Владикавказе забрал содержимое ювелирного магазина на центральной улице и ускакал в горы»; «…Переодевшись священником, приехал на бал к видному чиновнику Терской области и выведал все, что его интересовало…» и т.д. Статей с описанием, как ловили Зелимхана, было еще больше. Статьи эти давались под крупными и броскими заголовками: «Последние часы абрека», «Зелимхан в ловушке», «Конец разбойника» и т.д. Действительно, карательные отряды неотступно преследовали абрека, но он каждый раз дерзко ломал все их планы.
Вот описание одного из эпизодов, как ловили Зелимхана: «Карательный отряд окружил абрека, который засел на недоступной скале… Через несколько часов он будет схвачен… Но проходит день-другой… Каратели предпринимают штурм скалы. Зелимхан, закутавшись в бурку, прыгнул в бурный поток. Все кинулись его ловить. Поймали, но лишь… бурку. Ее владелец бесследно исчез!»
Не скупились буржуазные газеты и на сообщения об убийстве Зелимхана. Они появлялись чуть ли не каждый месяц. И читатели в какой-то мере к ним привыкли. Когда же в последних числах сентября 1913 года в газетах появилось сообщение о гибели знаменитого абрека, читатели недоумевали: верить ему или нет? Зато буржуазная пресса не скупилась в эти дни на шумные заголовки и трескучие статьи о «подвигах» кавказских карателей.
Совершенно неожиданным в этой ликующей обстановке был другой голос, голос сожалеющий. Он раздался со страниц газеты «Отклики Кавказа». В номере от 8 октября 1913 года внимание читателя привлекает печальный и лаконичный заголовок «Убит герой». Автор, имя которого мы узнаем несколько позже, писал:
«…Не верится, что убит Зелимхан. Мы видим в нем героя. В свое время он отказался идти в военные министры к персидскому шаху, сказав: «Не хочу против народа». Он любил свободу, был храбр, благороден… Он шел к жене и детям, когда его убили… Те, кто ловил его, – черные люди. Они останутся безвестными. О них ни сказок не расскажут, ни песен о них не споют. А о Зелимхане будет сложена поэма, может, опера. Пушкин и Лермонтов восхищались такими горцами… И не хочется верить в смерть Зелимхана!» Статья эта была подписана: А. Макеев.
А. Макеев был журналистом-революционером. Он погиб в Гражданскую войну.
Мысль журналиста о том, что имя Зелимхана останется в памяти потомков, оказалась пророческой… Действительно, имя Зелимхана живет в сердце каждого настоящего чеченца, ценящего честь и достоинство. Каждая чеченская семья считает за честь наречь своего ребенка именем народного героя. О Зелимхане сложены илли, написаны стихи, поэмы и романы («Зелимхан» и «Абреческое племя» Дзахо Гатуева; роман «Зелихан» М. Мамакаева, поэма Ш. Арсанукаева «Зелимхан Харачоевский» и т.д.)
Были написаны о Зелимхане и киносценарии, осуществленные и неосуществленные. Немой фильм «Зелимхан» демонстрировался еще в 20-е годы прошедшего века. В 80-е годы о Зелимхане был написан новый киносценарий, который планировали осуществить на студии «Грузия-фильм»… Фильм, как помнит читатель старшего поколения, так и не появился, но зато появился роман Чабуа Амирэджиби «Дата Туташхиа», в действиях и поступках главного героя которого обнаруживаются эпизоды, напоминающие жизнь Зелимхана.
Сегодня большой интерес для читателя, на мой взгляд, представляет книга М. Бакарова «Обарг Зеламхех дагалецамаш» («Воспоминания об абреке Зелимхане», 1990). В этой книге собраны новые свидетельства тех, кто знал, встречался и помнил Зелимхана, знал членов его семьи. Интересными в этой книге представляются воспоминания старшей дочери абрека – Медины.
Как мы отмечали выше, имя Зелимхана было на устах многих народов Северного Кавказа. У Зелимхана были побратимы среди ингушского, осетинского, кабардинского и грузинского народов. Рассказов и легенд о подвигах Зелимхана у этих народов было не меньше, чем у чеченского… О легенде, которая бытует среди осетинского народа о Зелимхане, рассказывает книга Д. Гиреева «Заметки литературоведа» (Издательство «Ир», 1975). Легенда называется «Пленник абрека».
Абрек Зелимхан и всемирно известный певец Шаляпин… Очень странным покажется читателю соседство этих двух имен. Здесь, как говорится, «дистанция огромного размера»… Невольно возникнут вопросы: что общего может быть у этих людей? Как могли пересечься их жизненные пути?
В жизни все возможно… Пути великих людей не могут не пересечься! Вот, пожалуйста, послушайте…
…У Зелимхана с подполковником Вербицким стали складываться особые отношения с того самого дня, как последний получил под свое командование карательный отряд. Боевая задача отряда была сформулирована предельно кратко: живым или мертвым взять абрека Зелимхана.
Вербицкий, при каждом удобном случае, живописал друзьям, как он изловит «каналью Зелимхана» и в клетке доставит во Владикавказ. Эта болтовня мало трогала Зелимхана, а вот листовка, которую издал подполковник, заставила насторожиться. В ней обещали 10 тысяч рублей и участок земли тому, кто доставит голову абрека. Далее, вопреки логике, в листовке говорилось, что Зелимхан – «мелкий разбойник и трус», «который боится встречи с ним, подполковником Вербицким», и его «доблестными воинами».
Такое забыть, а тем более простить было невозможно. В грудь Зелимхана будто уголь горящий вложили. Он обжигал душу и не давал покоя ни днем, ни ночью. К тому же еще такое событие: Зелимхану доставили письмо от Вербицкого: «Если ты мужчина и носишь штаны, а не женские шаровары, – писал подполковник, – то примешь мой вызов на личный поединок. Приезжай, как и я приеду, один к месту боя. Честно сразимся…»
Зелимхан избрал для поединка поляну возле аула Ведено, приехал туда в назначенное время, но его встретила рота солдат. Только ловкость и сила, смекалка и отличное знание местности помогли Зелимхану спастись.
– О Великий Аллах! – воскликнул Зелимхан вечером того же дня, воздев руки к небу. – Разве такие собаки могут ходить по земле?!
Судьба Вербицкого была предрешена. С этого дня враги ходили между жизнью и смертью. Об этом можно рассказать очень много, но вот что произошло однажды.
Из Владикавказа прискакал к Зелимхану надежный человек и сказал:
– Через два дня Вербицкий выезжает в Тифлис.
Зелимхан даже привстал от возбуждения.
– Вот как… Это твердо? От кого узнал?
– Вчера наш Али видел, как адъютант для него брал билет на машину, которая сама по дороге бегает.
Встреча с заклятым врагом в горах обещала полный успех. Зелимхан сделал нужные распоряжения, отобрал десяток верных людей и в тот же вечер уехал горными тропинками в ущелье, по которому с ревом несется Терек и вьется Военно-Грузинская дорога…
Разгонная станция во Владикавказе всегда была одним из самых оживленных мест города. Отсюда в Тифлис уходили экипажи с пассажирами и казенной почтой, сюда прибывали путешественники из Грузии, чтобы по железной дороге ехать дальше во все концы России, здесь всегда можно было узнать новости.
С весны того года, когда происходили события этого рассказа, пассажирское движение между Тифлисом и Владикавказом оживилось – было введено регулярное движение автомобилей. Новинка сразу пришлась по вкусу путешественникам. Правда, восьмиместные машины «Бенц» безжалостно трясли, издавали необычайное зловоние и дымили, но все-таки их преимущество перед экипажами было явным.
Вот и в то сентябрьское утро люди на разгонной станции появились, едва первые лучи солнца легли багрянцем на снеговые вершины, а дворники, погасив уличные фонари, неторопливо принялись мести тротуары. Сначала в Тифлис проводили тяжелую почту и пассажирский экипаж, а уж потом начали готовить в рейс автомобиль.
Раньше всех у машины засуетились две девицы в пестрых платьях с пелеринами. Им помогал какой-то иностранец в клетчатом пиджаке и соломенной шляпе. Он все время повторял:
– Господин шофер, я очень прошу сохранять нам кафер. Это вещи циркус. Они имеют большие цены…
Молодой грузин, агент винной фирмы, тут же раскрыв объемный чемодан, охотно демонстрировал образцы своего предприятия. Грузный священник и его дородная супруга хлопотали вокруг огромных дорожных узлов. На извозчике приехала молодая дама, изящно одетая, с маленьким белым щенком пуделем.
Наконец, сундуки, узлы, коробки, чемоданы были уложены, над открытой машиной развернули брезентовый тент, пассажиры расселись по местам и только тут обратили внимание, что одно место свободно.
Попадья стала роптать:
– Господи, ну что за люди, жди их теперь…
И пестрые девицы вставили пару фраз:
– Как не стыдно! Заставляют общество тратить время!
Даже молчаливая дама со щенком решительно высказалась:
– Нужно ехать!
Тогда священник достал золотые часы и пробасил:
– Не волнуйтесь, господа, до семи часов еще две минуты…
Как раз в это время послышался цокот подков, и, резко осадив лошадь, извозчик остановился у самой машины. Из экипажа легко вышел мужчина в дорожном плаще и шляпе-котелке соломенного цвета. В одной руке он держал тяжелую вишневую палку с серебряным набалдашником, в другой – серые перчатки. На вид ему было около сорока, лицо бритое, глаза голубые, волосы русые. Высокий, представительный, он держался естественно и просто, но с достоинством.
Бросив общий поклон, мужчина занял свое место в машине, а шофер уложил его чемодан в багажник. Девицы зашептали:
– Я говорю тебе – это он…
– Нет, не он. Его я видела много раз. Он красавец, а этот…
– Не спорь, Аннет. Не спорь. Конечно, это он…
Но в это время мотор заревел, словно разъяренный буйвол, машина, словно в конвульсиях, несколько раз дернулась и двинулась, подпрыгивая, по булыжной мостовой. Провожающие махали платками и шляпами, что-то кричали, кто-то бежал рядом.
Путешествие началось. Сначала все шло отлично. День обещал быть солнечным и теплым, машина катилась настолько быстро, что пыль, клубы дыма и едкий запах оставались позади. Шоссе оказалось хорошо укатанным, и трясло не слишком сильно. Сразу за Владикавказом дорога вошла в ущелье, на дне которого бушевал белопенный Терек, а высоко в небе серебрились снежные вершины.
Проехали одну, затем вторую почтовую станцию, ущелье сдвинулось, стало узким, дорога поползла круто вверх. С одной стороны – далеко внизу – шумел поток, с другой – стена скал упиралась в самое небо. Мотор надрывался, машина едва двигалась. Пассажиры сидели перепуганные, словно ожидали чего-то, что неизбежно должно произойти. И предчувствие их не обмануло…
Всадники Зелимхана перехватили машину в Дарьяле, там, где Терек принимает в свои объятия небольшую речушку, вытекавшую из бокового ущелья. Прозвучало несколько выстрелов, и у каменного завала на дороге шофер остановился.
Пассажиры обомлели. Абреки окружили машину, держа винтовки наизготовку.
– Выходи! – крикнул один из них.
Первым на дорогу вывалился полный священник. Дрожащей рукой он достал золотые часы, кошелек, какие-то бумаги и молча протянул все это ближайшему всаднику. Тот усмехнулся, плетью отвел его руку и громко сказал:
– Ваше золото и деньги нам не нужны. Спрячьте. Нам нужно другое…
Услышав это, дама со щенком ахнула и повалилась в обморок. Щенок упал на дорогу, завизжал и кинулся, куда глаза глядят. Две пестрые девицы подошли и наперебой заверещали:
– Господин Зелимхан, это же неблагородно – обижать женщин! Вы не имеете права… Мы будем жаловаться… Мы…
Всадник поднял плеть. Девицы умолкли.
– Я не Зелимхан. Меня зовут Аюб Тамаев. Женщин мы не обижаем, а права у нас всякие есть. Жаловаться можно хоть самому царю…
И он засмеялся, отчего в его черной бороде заблестели белые зубы. Тем временем все пассажиры вышли из машины. Аюб Тамаев, а он, видимо, был старший, направил плеть на священника и его супругу:
– Оставайтесь здесь. Ждите. Остальные – за мной.
И, не обращая внимания на то, что пленники разноголосо пытались что-то доказать, поехал в боковое ущелье. Шагов через сто, на повороте, пассажиры увидели догорающий костер, а вокруг него – сидящих на бурках горцев. Один из них поднялся. Это был мужчина выше среднего роста, худощавый, в каракулевой шапке, в темно-серой черкеске и с кинжалом на поясе. Его продолговатое, оливкового цвета лицо с большими черными глазами и черной, как смоль, бородой было сурово-аскетичным. Он окинул беглым взглядом пленников, потом поднял глаза и, глядя куда-то вдаль на вершины гор, заговорил. Голос его звучал резко:
– Подполковник Вербицкий, я Зелимхан. Мы могли вас всех перестрелять в машине, но не сделали этого. Вы хотели в честном бою драться со мной. Вот вам кинжал. Не прячьтесь за женщинами. Выходите – защищайтесь.
Первым пришел в себя грузин.
– Клянусь великим Аллахом, я не Вербицкий. Я Вано Чохели из Самтреди…
Но Зелимхан, не взглянув на него, махнул рукой. Тогда вперед вышел иностранец в клетчатом пиджаке и соломенной шляпе.
– Господин Зелимхан, перед вами Лео Буш из Берлина. Моя работа – циркус. Я мировой фокусник. Вот мои ассистенты, – и он кивнул в сторону девиц. Затем в его руке откуда-то появилось яйцо. Он подбросил его, накрыл платком, и оно стало превращаться в цветные ленты, которые фокусник, казалось, тянул прямо из ладони.
Это произошло так неожиданно и выглядело так комично, что многие заулыбались. Лицо Зелимхана по-прежнему оставалось сурово-спокойным. И вот опять, словно откуда-то сверху, сползло оцепенение. Оно накрыло всех. Потом, придя в себя, пленники повернулись в сторону мужчины, на котором был дорожный плащ и шляпа-котелок. Он стоял немного в стороне, положив обе руки на гребень своей вишневой палки. На его широком светлом лице было выражение удивления и любопытства, а на губах – чуть приметная улыбка. Наконец он повел глазами, которые казались частицей светло-голубого неба, протянувшегося узкой полоской над ущельем, сделал паузу и развел руками.
– Мне тоже приходится разочаровать знаменитого Зелимхана. К подполковнику, которого он хочет видеть, я не имею никакого отношения.
Умный и наблюдательный Зелимхан еще в те самые минуты, когда Аюб Тамаев привел пленников, с первого взгляда усомнился в том, что среди них может быть Вербицкий. Правда, в лицо подполковника он не знал, но сразу почувствовал, что перед ним – люди сугубо гражданские. Однако делать было нечего, и все пошло своим чередом.
– Кто же ты такой? – Зелимхан испытующе взглянул на незнакомца.
– Имя мое вам ничего не скажет. Я Федор Шаляпин, – помолчал и добавил: – Певец и артист театра. К сожалению, паспорта при мне нет. Он остался в машине…
Девицы оживились. Одна из них восхищенно зашептала подруге:
– Вот видишь, я же говорила тебе!.. Ах, какая встреча! Подумать только – Зелимхан и Шаляпин!..
А Зелимхан сделал шаг вперед и все так же спокойно, подбирая каждое слово, сказал:
– Когда я увидел, как ты кладешь руки на палку, то понял, что ты не подполковник. Офицер с палкой не ходит… А вот о Шаляпине я слышал, когда сидел в тюрьме, в Грозном. Со мной в камере был один хороший русский человек. Он рассказывал о Степане Разине, о Горьком и о Шаляпине. Пел песни о Волге. У нас в народе тоже песни любят, а певцов уважают и берегут…
Подумал, провел ладонью по бороде и вновь, словно опуская на плечи собеседнику что-то очень тяжелое, уставился в глаза Шаляпину.
Потом твердо сказал:
– Певцу паспорт не нужен. С ним его песня. Она от Бога, а паспорт придумали люди… Подойди сюда. Если ты певец, мы тебя не обидим. Садись – пой…
Зелимхан набросил на большой камень бурку и сделал знак рукой, приглашая Шаляпина. В это время кто-то из абреков подошел к Зелимхану и протянул ему того самого щенка, которого везла дама. Зелимхан взял его за загривок, заглянул в пасть и, впервые улыбнувшись, бережно положил в полу черкески. Затем подобрал ноги и сел на бурку возле затухающего костра.
Шаляпин тоже присел, поставил палку между колен и положил обе руки на серебряный гребень. Поглядел вокруг, послушал, как высоко в небе клокочут орлы, а рядом мягко шуршит по камням ручей, затем вполголоса запел:

– Хас-Булат удалой,
Бедна сакля твоя,
Золотою казной
Я усыплю тебя…

Оживился, и голос его стал звучать шире:

– Дам коня, дам кинжал,
Дам винтовку свою,
А за это за все
Ты отдай мне жену…

Дальше песня зазвучала драматично. В голосе певца появились те неизъяснимо тоскующие ноты, в которых очень точно и сильно была выражена трагедия обманутого чувства. Певец сделал паузу, а потом лишь передал ответ мужа-бедняка. В нем чувство человеческого достоинства поднялось, точно на крыльях орла, высоко над землей и утвердилось как нечто вечное и непобедимое. Именно так понимал он смысл всей песни о Хас-Булате, и ответ бедняка исполнил с огромным напряжением:

– Береги, князь, казну
И владей ею сам,
А неверную жену
Тебе даром отдам.
Ты сходи, посмотри
На невесту свою –
Она в спальне своей
Спит с кинжалом в груди.

И вдруг, будто чья-то сильная рука все оборвала. Голос затих, замер горный поток, умолкли орлы в вышине, а люди затаили дыхание. Несколько секунд все слушали тишину. И вот откуда-то из глубины души певца зазвучала тоскующая мелодия финала:

– Я глаза ей закрыл,
Утопая в слезах.
Поцелуй мой застыл
У нее на устах.

Может быть, впервые у Шаляпина была такая аудитория. Здесь, в глухом ущелье Кавказа, случай свел совсем разных людей, но эти неповторимые минуты вдруг стерли все, что разделяло их. Великое искусство великого певца уравняло всех: девушек из цирка, фокусника из Берлина, коммерсанта из Тифлиса и простых горцев, силой социального зла превращенных в абреков. Каждый забыл, где он и что его ожидает. Все житейское, обыденное куда-то ушло, растаяло, приняло бесформенные очертания. И остался только певец с его огромным миром человеческих страданий и страстей.
Но вот последний звук песни, обгоняя робкий говор ручья, покатился по ущелью, эхом отозвался на ближней вершине и замер где-то за крутыми скалами… Все молчали. Зелимхан встал и, придерживая щенка в подоле черкески, сделал два-три шага в сторону. Некоторое время смотрел на дальний ледник, где искрилось полуденное солнце. Затем обернулся к Шаляпину, улыбнулся, отчего его суровое лицо приняло наивно-детское выражение, и негромко сказал:
– В тюрьме русский не обманул меня. Ты хорошо поешь. О Хас-Булате у нас тоже песня есть… Сегодня мы ошиблись – хотели черного ворона поймать, а схватили соловья. Так и крылья можно поломать. А тебе надо свободно летать, песни петь людям хорошие – о счастье. Его у них нет. Вот и я дорогого гостя не могу принять, как положено. Прощай, а нас прости…
Обескураженные путешественники пробормотали в ответ что-то невнятное, похожее на благодарность, и заторопились к машине. Они все еще не могли прийти в себя и понять, кому обязаны своим спасением…
– Послушай, друг, подожди.
Шаляпин остановился. Припадая на правую ногу, Зелимхан подошел к нему. Левой рукой он все еще прижимал к груди белого щенка.
– Ты, Федор, пел, а я вспомнил свою жену, детей. У меня даже глаза резать стало. Нехорошо, если с мужчиной бывает такое. Поедешь к своим, не говори, что видел, как Зелимхан от песни чуть не заплакал. Плохие люди не поймут, подумают – Зелимхан тряпкой стал. Прошу – не рассказывай об этом.
И он, пожимая руку певцу, еще раз заглянул в его голубоватые, как ледник, но теплые глаза. В них было волнение и добро души.
– Нет, никогда никому не скажу. Я тебя понимаю… – порывисто ответил Шаляпин.
Впервые в жизни он получил такую награду за свое великое искусство.

P.S. Детей у Зелимхана Гушмазукаева (Харачоевского) было четверо: Медни, Эниста, Магомед и Умар-Али (имена расположены здесь по возрастному признаку).
В дни, когда в России совершалась Октябрьская революция, сын Зелимхана, Магомед, учился в грозненском реальном училище. Это стало возможным благодаря материальной помощи азербайджанского нефтепромышленника Мирзоева, который сочувствовал борьбе Зелимхана против царизма и местных угнетателей чеченского народа. После установления советской власти в Чечне Магомед становится начальником опергруппы Веденского района, ведет борьбу с теми, кто мешает установлению новой власти.
Магомед, по воспоминаниям близких и людей старшего поколения, был очень стройным молодым человеком. Его внешняя привлекательность в полной мере гармонировала с его умом, мужеством. Магомеду не было еще и пятнадцати лет, когда он, терпеливо выследив, убивает своего кровника – одного из убийц отца (последний был по какой-то причине задержан воинами Узун-хаджи и содержался в тюрьме крепости Ведено).
Старшая сестра Магомеда, Медни, уже в наши дни вспоминала: «Когда Магомед сообщил нам, что ему удалось исполнить кровную месть, мы в тот же день, по велению матери, «сняли» с себя траур, через несколько дней установили на могиле отца чурт».
Магомед трагически погиб в 1922 году в селе Махкеты от выстрела неизвестного. В тот день Магомед сопровождал отряд по продразверстке, который прибыл из Грозного. Оставив прибывших в центре Махкеты, Магомед по какому-то срочному делу отлучился в Тевзани (эти два села разделены рекой Басс). Услышав со стороны Махкеты выстрелы, Магомед спешно поскакал туда и попал под пулю случайного выстрела.
Оказывается, пока Магомед отсутствовал, между начальником продразверстки и местными жителями произошел небольшой инцидент. Напуганные произошедшим солдаты продотряда начали стрелять вверх. Вот эта стрельба косвенно и послужила гибели Магомеда.
Махкетинцы, узнав, что погибший является сыном Зелимхана, были глубоко потрясены, невольно считали себя виновными в случившемся. Родственник Магомеда по материнской линии, склонившись над его телом, произнес: «Нам, слава Аллаху, все время удавалось уберечь твоего отца от возможного коварства и подлости односельчан, но тебя уберечь мы не смогли, твоя смерть легла на нас настоящим позором…». Среди соболезнующих родственникам Магомеда были и такие известные в Чечне религиозные авторитеты, как Юсуп-хаджи и Абубакар.
Дети и близкие родственники Зелимхана Харачоевского не были депортированы в феврале 1944 года. Проживали в с. Ведено.
Младший сын Зелимхана, Умар-Али, во время выселения чеченцев учился в Ростове-на-Дону. После депортации чеченцев он был срочно вызван из Ростова и назначен начальником районного отдела МГБ (Министерства государственной безопасности СССР).
Отделу, возглавляемому Умар-Али, предстояло вести борьбу против тех чеченцев, которые остались на территории ликвидированной республики. Их в горах и лесах Чечни оказалось очень много. Большинство из этих людей были жителями Итум-Калинского, Галанчожевского и Шатоевского районов. В дни выселения они оказались в местах, недоступных войскам НКВД, и их могла постичь участь жителей печально известного Хайбаха. Состав людей, скрывающихся в горах и лесах ликвидированной республики, был сложным, неоднозначным. Среди них были и люди, которые совершили ряд серьезных преступлений: угоняли колхозный скот, дезертировали, вредили народному хозяйству.
Но для Умар-Али все они были чеченцами, и судьбу каждого из них по долгу службы предстояло решать именно ему. «Как спасти безвинных? Как убедить преступников предстать перед законом, чтобы впоследствии обрести необходимую для человека свободу?» Эти и другие вопросы постоянно занимают Умар-Али.
Прежде всего, Умар-Али исследует вместе с работником НКВД Галанчожевский, Итум-Калинский, Шатоевский, Ножай-Юртовский и Веденский районы, выявляет число избежавших депортации, устанавливает с ними связь. Встречаясь с представителями разных групп чеченцев, он убеждает их в бесперспективности их борьбы, предлагает добровольно сдаться в руки властей и тем самым обрести необходимую свободу. Он гарантировал свободу тем, кто добровольно сдавался в руки властей, и свои обещания он твердо исполнял. Благодаря такой работе Умар-Али, сотни людей были спасены от неминуемой гибели, оправданы перед законом и соединены со своими семьями и родственниками, находившимися в Казахстане и Киргизии.
Методы, которыми Умар-Али в то время руководствовался в своей деятельности, были крайне опасными: ему приходилось лавировать между «преступниками» и властью. Малейшая ошибка с его стороны могла стоить ему жизни… Но Умар-Али старался об этом не думать – для него главным было спасти хотя бы одну жизнь чеченца.
…Аббасов (фамилия здесь вымышленная), с которым состоялась последняя встреча Умар-Али, был из лагеря «непримиримых», за ним тянулась целая цепь преступлений, совершенных им в разное время. С Аббасовым Умар-Али уже встречался несколько раз, и дело, казалось, шло к тому, что Аббасов и его «друзья» отдадут себя в руки властей. В то же время последний продолжал сомневаться в том, что люди, которые, поверив обещаниям Умар-Али, сдаются властям, действительно оказываются на свободе. При каждой новой встрече Аббасов находил причины, чтобы прямо не ответить на вопрос: готовы ли его люди сдаться в руки властей?
В тот осенний вечер 1947 года Аббасов явился в дом, где жил Умар-Али, без приглашения и предупреждения. Умар-Али был удивлен его неожиданным появлением, но тем не менее встретил его как гостя, соблюдая все национальные обычаи. Пока племянник Умар-Али готовил ужин, гость и хозяин уселись за стол один против другого и начали вести разговор. Разговор сначала протекал спокойно, потом оба, вскочив, начали говорить на высоких тонах. Неожиданно для Умар-Али Аббасов наставил на него наган и стал упрекать в измене национальным традициям. Оказывается, чуткий слух Аббасова, натренированный долгими годами опасной жизни, уловил шорохи, которые шли с улицы. Аббасов подумал, что Умар-Али предал его.
Умар-Али не понимал поведения гостя и на продолжении всей этой бурной сцены сохранял спокойствие, не делал никаких движений, способных спровоцировать гостя на крайние меры. Умар-Али не успел понять, как Аббасов, только что потрясавший перед ним наганом, упал сраженный очередью выстрелов, произведенных кем-то через окно. Все это произошло так быстро и неожиданно, что Умар-Али не сразу понял, что он сам тоже смертельно ранен.
Умар-Али, встречаясь с людьми «с той стороны», строго запрещал своим родственникам присутствовать во время переговоров, охраняя его безопасность. И в этот злополучный вечер он не предполагал, что кто-то может следить за его переговорами. Племянник, увидев, что «гость» дяди способен на все, всадил в него всю обойму пистолета. Теряя сознание, Умар-Али успел упрекнуть племянника за то, что тот нарушил добрые чеченские обычаи: убил человека в собственном доме.
Видимо, судьба Аббасова в этот вечер уже была предрешена. Дело в том, что, когда последний входил в дом Умар-Али, он был замечен соседом-аварцем, который не замедлил сообщить об этом в соответствующие органы. К моменту гибели Аббасова вся улица уже была окружена «энкавэдэшниками». Уйти живым ему вряд ли удалось бы.
Раненого Умар-Али самолетом доставили в больницу Махачкалы. Врачи почти сутки боролись за его жизнь, но спасти его не удалось. Оказывается, одна из пуль, выпущенных в Аббасова, попала в единственную почку Умар-Али (незадолго до своей гибели он перенес операцию по удалению больной почки).
Так трагически нелепо оборвалась жизнь еще одного сына Зелимхана Харачоевского. Сыновья абрека во всем были достойны своего легендарного отца: мужеством, благородностью, честностью. Они, как и их отец, на века вписали свои имена в списки достойных сыновей чеченского народа.
После гибели Умар-Али близкие и родственники Зелимхана выехали в Казахстан. Завершая разговор о сыновьях Зелимхана, хотелось бы привести слова русского декабриста Федора Глинки. Размышляя о судьбах тех, кто участвовал в декабристском движении, он писал: «Опиши героев минувших дней, и тогда история твоя родит героев времен будущих…»
Зелимхан Харачоевский и его сыновья своими деяниями достойны того, чтобы их сохранять в памяти, чтобы на примерах их жизни воспитывать подрастающее поколение, «героев времен будущих».
В отличие от своих младших братьев, которым судьба так мало отпустила жизни, Медни и Эниста дожили до глубокой старости: они умерли в начале 90-х годов XX века. Медни и Эниста были очень привязаны друг к другу, не могли прожить и дня, чтобы не пообщаться, не увидеться. Много трагического пережившие за свою жизнь, они не потеряли интереса к окружающим их людям, были всегда добры и приветливы. Они вели по-настоящему праведную жизнь. Всякий, кто с ними общался, делался как бы лучше, расставался с мелочным и суетным в жизни. Их уважали не только в родном Ведено. Чтобы увидеть и услышать дочерей знаменитого Зелимхана, люди приходили из разных сел и районов республики. Родившиеся в разное время, Медни и Эниста умерли в один и тот же год. Эниста пережила Медни всего на одну неделю.
В настоящее время в Ведено и республике проживают внуки, правнуки и праправнуки Зелимхана Харачоевского. В народе все они пользуются большим уважением и почитанием. Один из правнуков Зелимхана Харачоевского, Лема Гудаев, живет в Грозном и работает начальником Департамента СМИ.

Вайнах, №9, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх