27.08.2015

Георгий Яропольский. Громоотвод. Стихи

ЯропольскийРодился в 1958 году в Новосибирске. Российский поэт и переводчик. Состоит в Союзе писателей России, Союзе «Мастера литературного перевода» и Клубе писателей Кавказа. Член редколлегии международного поэтического интернет-альманаха «45-я параллель». В 1981 году окончил английское отделение Кабардино-Балкарского государственного университета. Первые стихотворные публикации появились в 1976 году. В 1980 начал переводить основоположника балкарской поэзии Кязима Мечиева, а также современных кабардинских и балкарских авторов. Стихи, переводы и статьи печатались в журналах «Дружба народов», «Эльбрус», «Литературная Кабардино-Балкария», «Ковчег», «Дети Ра», «Футурум Арт», «Южная Звезда», «Зинзивер», «Эдита» (Германия), «День и Ночь», «Сибирские огни», «Крещатик», а также в «Литературной газете» и «Литературной России». Автор сборников стихов «Пролог», «Акт третий, сцена первая», «Реквием по столетию», «Сфера дымчатого стекла», «Я не тот человек», «Нечто большее», «Холмы Хлама», «Оборотень», а также стихотворного переложения Апокалипсиса (Откровения Иоанна Богослова). Перевел на русский язык более двадцати романов современных англоязычных писателей, в том числе такие произведения, как «Белый отель» и «Арарат» Д.М. Томаса, «Облачный атлас» Д. Митчелла, «Лондонские поля» М. Эмиса, «Влюбленный призрак» Дж. Кэрролла, «Носорог для Папы Римского» Л. Норфолка, «Прелестные создания» Т. Шевалье, «Дневники голодной акулы» С. Холла, «Рукопись, найденная в чемодане» М. Хелприна, «Кракен» Ч. Мьевиля и др.

    Громоотвод

Накоплена душевная усталость
на кратком, но и тягостном пути.
ЗЧМТ*, зачем ты мне досталась?
Неужто чтоб коррекцию внести?

Спасибо, но вот этого – не надо!
Судьба моя, резвиться прекрати:
я и без травм круги земного ада
успел уже исправно обойти.

Тонул, горел, стоял под наглым дулом –
ну разве мало этого? Зачем
ЗЧМТ? Бутылкой били, стулом:
по-моему, достаточно проблем.

На пустыре, со всех сторон открытом,
в затылок угодить сумели мне
незнамо чем – видать, метеоритом…
Оплачены долги мои вполне!

Но вновь – в который раз –
тянусь за йодом,
и мысль ярится, муча и свербя:
я для других служу громоотводом –
а первым делом, ясно, для тебя.

    Другой язык

Проклюнулось окно
белесой синевой…
Что сказано давно,
то сделалось молвой.

Создав другой язык,
чей строй ни с чем не схож,
страницы древних книг
ты лишь переведешь.

Мечись, листай тома –
отыщется к утру:
Я не сойду с ума
и даже не умру.

    Жизни мышья беготня

Дождь впотьмах буравит крышу,
шебуршит в шкафу скелет.
(Затаив дыханье, слышу
голоса, которых нет.)

Скрипнул стул, и стало стыдно:
нет здесь стульев, господа!
(Есть на свете город Тында,
я в нем не был никогда.)

Что зудишь, чего изволишь,
искрометный, аки тать?
(То ли светоч, то ли сволочь,
то ли слова не сыскать.)

Морлок

В будущем – свет или муть?
Страх или совесть?
Вздумалось мне заглянуть
в старую повесть.

Нет бы улечься в кровать –
в кресле угрелся…
Ох, не к добру задремать
в дебрях от Уэллса!

Остерегаясь берлог,
злоблюсь в ознобе…
Лезет из шахты морлок –
засланный зомби!

Невмоготу требуху
жрать и помои?
Лезь, только знай: наверху
ждут не элои.

Нет здесь пушистых котят
под опахалом.
Лезь, и тебя угостят
свежим напалмом.

Ша, работяга тупой!
Под караоке
песенку, что ли, напой
нам о морлоке.

В зеркало прямо взгляни –
что, упоролся?
Ни просветленности, ни
трохи прононса.

Стоит ли вякать, морлок,
без аусвайса?
Есть у тебя уголок –
в нем и сховайся!

Воля, она не для всех,
holiness in it!
…Что, коль морлок, как на грех,
в штольне не сгинет?

Что, коль за козни воздаст,
терний не стерпит?
Сдуйся, британский фантаст,
гибельный Герберт!

Я пробуждаюсь в поту,
но поволока
тянет меня в темноту
взглядом морлока.

Фонарики

Сколь поверхность ни правь,
все влечет сердцевина.
Трудно верить в ту явь,
что насквозь очевидна.

Завтра – свойство семян,
а реальности трюки –
иллюзорный экран,
наведенные глюки.

Обращаясь к тебе,
я не чаял ответа,
но просветом в судьбе
отменяется вето.

Разве Тертуллиан
завещал нам такое?
Многомерный обман –
жить в любви и покое.

Словно Новый завет,
начертать на плакате –
симпатический свет
фонарей на закате.

   Пасмурный запев

Средь золотой кутерьмы
южного края
елку поставили мы,
в детство впадая.

Заполночь вышли во двор
для проверки –
темен был вышний простор,
лишь фейерверки.

Новое небо и днем
неблагосклонно.
Пятые сутки все ждем
антициклона.

Пасмурных дней череда –
словно ущелье.
Я просыпаюсь, когда
ночь на ущербе.

И невозбранно черна
лапой любою
ель в проеме окна –
наша с тобою.

Танатос

Лунный серп возбуждающе выгнут.
Это родичи: «хвоя» и «хвост».
Что-то видит задумчивый Зигмунд
в поездах и в мерцании звезд?

Проникая в запретное, Зигмунд
раздвигает, как занавес, ночь,
но сомнения скоро настигнут,
а сигары не смогут помочь.

Даже самые звонкие сгинут:
есть антракт у любых антраша.
«По ту сторону», – шлепает Зигмунд
на машинке, в бородке чеша.

Точка

Из тумана веревки свивая,
ветер кружит, отавой шурша.
Вторит ветру частица живая,
космос сжавшая в точку, – душа.

Точка ширится, точка безбрежна,
сразу всем плоскостям прилежа,
в то же время внимая прилежно
антуражу пути-миража.

Канет в нетях – назад не тяните:
своеволия не покорить.
Возвращается змеем на нити,
лишь поймет, что пора покурить.

     Мысль изреченная

Ткань вещей до того любезна,
что их чуждость не вдруг видна.
Укрощенная светом бездна
не достигнет глазного дна.

Смыслы смутные ловит слово,
но оно и привносит свет:
лишь расплещется луч – и снова
мрака подлинной тайны нет.

            Веселый лингвист

Лингвист веселый
вдруг во мне проснулся
и заявил: – Во сне мне объяснили:
«весна» и «осень» потому созвучны,
что в них один и тот же корень –
«сон».

«О» – значит, «возле»,
«около», «у края»,
а «ве» на самом деле лишь приставка
с добавленной для благозвучья             гласной
и значит то же, что и в слове «взлет».

– По-моему, ты бредишь, – я заметил. –
Скажи еще, что корень «сон»
и в «снеге»!
– Но так и есть!
под снег прекрасно спится! –
сказал лингвист веселый и уснул.

        Попытка отречения

Ахи, вздохи, чернильная сырость, –
ты избыт, сочинительский вирус!
Не потянешь меня за язык.
Хоть я с прежним собою и вижусь,
но из собственных чаяний вырос,
а живу – потому что привык.

Полно пялиться в небо пустое:
не отыщется в этом отстое
человеческих искренних чувств;
остается глумленье простое –
что ни яблочко, то налитое,
надо дорваться до уст.

Эй, гибискус, фиалка и кактус,
приобщаю вас к этому факту-с,
дым пуская в вас ночь напролет:
божеством остается лишь Бахус,
осознание этого – лакмус
(посинеет любой, кто поймет).

Жизнь сгорает быстрее, чем клубы.
Кто трубит в проржавевшие трубы?
Не берусь описать этот звук.
Я бы мог заговаривать зубы,
да к чему? Эти фокусы грубы,
кто бахвалится ловкостью рук?

До свиданья, счастливые дети,
тети, дяди, – тепло вам на свете:
вы и в shit различаете sheet,
ну а я разорвал ваши сети…
Но откуда же строки вот эти?!
Да и в горле немного першит.

    Набор слов

Среди лубочных облаков,
чей облик ласковый так лаком,
крест самолетика готов
прикинуться небесным знаком.

Но там, я знаю, звон турбин,
раздолье праздным опасеньям.
…Лет в десять ездить я любил
в аэропорт по воскресеньям.

Тоска по странствиям прошла,
менять края неинтересно:
другие заняли дела
ребяческих стремлений место.

Не ведаю, как их назвать –
недосягаемые дали,
когда мои отец и мать
друг друга рядом не видали.

Дотянешься ли в ту же тишь,
а может, в ангельское пенье,
набором слов? ведь это лишь
еще одно стихотворенье.

    Заморозок

К вишенному цвету
утром снег приник.
Зря картинку эту,
прикуси язык.

Плод возможный умер
до начала дней –
этот белый юмор
черного черней.

Так рассредоточен,
так рассеян страх:
не без червоточин
в наших небесах.

    Прямая речь

Мне не по нраву сладкий морок
медоточивых многоточий,
глубокомыслие в которых
и выспренность, и пафос прочий.

Есть фальшь в отчаянье рыданий
и мление в громах молебна.
Уж лучше речь без придыханий,
но с хиной – горькое целебно.

    Медное сердце

Медное солнце,
ветер, песок и жара.
Смерч пронесется
росчерком злого пера.

Знаю отныне:
слеп, кто не ведал беды.
Только в пустыне
вкус познается воды.

Был я там, не был –
это не важно ничуть.
Выжженным небом
кажется мне моя грудь.

Медного сердца
свет беспощаден и зол.
Единоверца
я на земле не нашел.

Скудостью линий,
маревом душу свело.
Стало пустыней
то, что здесь прежде цвело.

Сам же и выжег –
так что, чего теперь ждешь?
Туч, кроме рыжих,
нет, и не сбудется дождь.

Медленно, мерно
копится тяжесть шагов.
Лягу, наверно,
я среди этих холмов.

   Раненый лось

На башке нет волос,
а во рту нет зубов,
но, как раненый лось,
я бросаюсь в ljubov.

Мой последний рывок,
напряжение жил, –
чтобы знал Господь Бог,
для чего я здесь жил.

Чтобы даже скелет
помнил весь этот зной –
через полчища лет,
во Вселенной иной.

    Перемена

Со смерти все и начинается.
Л. Н. Мартынов

«Меняются портреты тех, кто умер», –
раскормленные знахарки твердят.
Трагедией вернулся черный юмор?
Нет, это проясняется наш взгляд.

Иные смыслы видеть надоумил,
когда ушел – за грань, за строки, за…
Закрыв глаза – давая знать, что умер, –
поэт всем остальным открыл глаза.

       Дурная привычка

Дурная привычка: при свете
над ворохом книг засыпать.
Пусть яркие полости эти
заполнятся дегтем опять.

Коль примесью меда (you promise!)
пахнет из клубящихся лет –
смолчу, с головою укроюсь:
все сходит – и с рук, и на нет.

Что будет – прибавка ли, вычет, –
когда перережется нить?
Дурнее всех прочих привычек –
привычка настырная жить.

* ЗЧМТ – закрытая черепно-мозговая травма.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх