Элина Цугаева. Рассказы

Возвращение

Он проснулся глубокой ночью от странного и незнакомого ему ощущения. Казалось, что во сне им была утеряна способность слышать. С закрытыми глазами он лежал и боялся пошевелиться. В голове возникали тревожные мысли. Их поток становился безудержным. Ему не с кем было ими поделиться, и порой ему казалось, что мысли начинали делить его между собой.
«Наверное, так и сходит с ума человек», – подумал он.
В последние месяцы он был склонен к отчаянию. Он не видел больше никакого смысла в борьбе за свое дальнейшее существование.
Вот уже восемнадцать месяцев Матиас жил в опустевшем городе. Заброшенные вокзалы, высотные дома с выбитыми стеклами, припаркованные у подъездов покореженные мятые машины, заросшие тротуары и скверы стали привычным антуражем для него.

Он не знал, что явилось причиной случившегося с городом. Быть может этот город стал жертвой какой-нибудь глобальной катастрофы, которая и унесла жизни людей. А быть может, люди сами покинули город и переселились в более безопасное место.
Он прокручивал в голове различные сценарии катастроф: ядерная война, всемирная пандемия, вызванная патогенными вирусами или резистентным к антибиотикам бактериями, голод, связанный с перенаселением планеты, коллапсы окружающей среды и катастрофические климатические изменения, в связи с глобальным похолоданием или потеплением. Произойти могло что угодно. Но что именно, он не знал.
Он задавался вопросами и ни на один не находил ответ. Поиски не приносили результатов. И через полгода он прекратил искать.

Матиас для себя решил, что отныне он будет стараться просто остаться в живых.
Днем он занимался патрулированием улиц, собирал съестные припасы и патроны по всему городу, укреплял свой дом, выращивал в парнике овощи, а также охотился на оленей и диких птиц. Он был единственным выжившим человеком. Попытки найти других выживших с помощью радиосвязи оставались безуспешными.
А с наступлением ночи он терзал и мучил свое сознание долгими и изнуряющими размышлениями. Он чувствовал себя уставшим. Его душа была объята сомнениями. И он перестал верить в возможность своего спасения.
В эту ночь он лежал в раздумьях долгое время. Тяжесть блуждающих, потерявшихся в пространстве сознания мыслей настолько сдавило его грудь, что он не выдержал и, со злобным рвением отбросив в сторону покрывало, встал с кровати. Пол под ногами был холодным. Он включил настольную лампу. Пройдясь по комнате несколько раз, он подошел к окну.
В темной бездне ночи сверкали звезды. В рассеивающемся сиянии бледной луны опустевшие безмолвные дома являли собой ужасающий вид. В такую ночь город казался еще более мрачным и покинутым.

Матиас долго вглядывался в темные окна прилегающих домов на противоположной стороне улицы, отыскивая взглядом какое-нибудь движение. Ему не было страшно увидеть в них что-то неведомое. Напротив, он этого хотел. Но все по-прежнему оставалось безжизненным и безмолвным.
Он глубоко вздохнул и разочарованно покачал головой. Он возненавидел эту ночь с ее металлическим лунным сиянием, эту тишину и покой, царивший на улице и в доме. Впрочем, он возненавидел и этот дом.
– Когда же все это закончится? – промолвил он и отошел от окна.
Ко сну его не тянуло. Он вышел из комнаты, спустился по винтовой лестнице на первый этаж, миновал небольшой холл и прошел в библиотеку. Матиас подошел к камину и развел пламя. После он придвинул кресло к огню и уселся в него.

Библиотека была продолговатой формы с высоким потолком. Стены комнаты были оклеены коричневыми обоями с мелким неярким узором. С черной дубовой балки свисал единственный светильник. Матиас без движения сидел в кресле, откинув голову назад и раскинув в стороны руки с растопыренными пальцами.
Пламя успокаивало, навевало неясные грезы. Но для Матиаса царство вечного покоя становилось ущербной идиллией, от которой никак нельзя было избавиться.
Он смотрел на пламя долгим отрешенным взглядом. Когда же огонь стал угасать, он, отодвинув кованую решетку в сторону, подбросил в пламя несколько поленьев. Затем подошел к книжному стеллажу и взял старый потрепанный том некоего древнегреческого мыслителя и вернулся в кресло.
Взгляд устало его скользил по страницам книги. Он не спеша перелистывал их, пока он не поймал себя на мысли, что все им прочитанное никоим образом не остается в его памяти. Он закрыл книгу и положил ее на подлокотник кресла. Взгляд его застыл на книжных стеллажах, полки которых были уставлены огромным количеством книг.
Он потратил немалое время в создании своей домашней библиотеки. Матиас в книгах был избирателен. Он часами бродил по запыленным обветшалым залам в заброшенной библиотеке, складывая в тележку необходимые ему для выживания книги. Они являлись единственным источником знания, поэтому он не мог ими пренебрегать. У него имелось огромное количество справочников по медицине, инженерии, садоводству, но также он уделял должное внимание классической и философской литературе.

Книги помогали Матиасу заполнять тягостную пустоту проводимого в одиночестве времени. Они укрепляли в нем запредельную терпеливость, спокойствие и самообладание, невзирая на абсурдность той реальности, в которой он находился.
Но сейчас, в эту ночь, Матиас был в отчаянии. Его бил озноб, голова раскалывалась от начавшейся мигрени. Он начал растирать виски. Боль становилась невыносимой. Он быстро вскочил на ноги и отправился в ванную.
В шкафчике над раковиной он стал перебирать различные склянки с таблетками и капсулами. Найдя нужный флакон, он его схватил и резким движением захлопнул дверцу. Открутив крышечку, он обнаружил, что там осталась всего одна болеутоляющая таблетка.

«Придется вновь отправиться на поиски лекарства», – подумал Матиас, тяжело вздохнув.
Набрав в стакан воды, он запил таблетку, а пустой флакон раздражительно швырнул в сторону. Он склонил лицо над раковиной и ополоснул его холодной водой. Затем он выпрямился и посмотрел на свое отражение в зеркале.
Темные волосы, серые глаза, обросшее щетиной скуластое лицо, между бровями глубокие две морщины, являющиеся признаком долгих и изнурительных размышлений.
Матиас смотрел на себя и не мог понять: как так оказалось, что он единственный живой человек в этом городе. За все время своего пребывания, он не раз покидал пределы города в поисках других подобных ему выживших. Но ему вновь приходилось возвращаться обратно. Вокруг города на сотни и сотни миль простиралась пустынная с выжженной на солнце мелкой растительностью саванна. Он смирился с мыслью о том, что оставшуюся жизнь он проведет в одиночестве.
Он смутно помнил свою предыдущую жизнь. Он точно не мог сказать: была ли у него семья, кем он работал, где прошло его детство и юность.
Во снах он часто слышал детский переливистый смех, слышал тихий и спокойный голос молодой светловолосой женщины, зовущей его по имени: «Матиас… Матиас…». После пробуждения, он не мог вспомнить ее лица, и ему казалось, что должно быть это его воображение играет с ним в злую шутку.

На него накатила волна гнева, его тонкие бледные губы перекосила призрачная усмешка. Он не заметил, как его рука стальным капканом сомкнулась вокруг стакана, и осколки стекла разлетелись во все стороны. По его руке стала стекать тонкими струйками кровь. Он глядел на нее и не мог понять, откуда она взялась. Спустя мгновение он сообразил, что из его ладони торчит осколок, и он, не раздумывая, вытащил его. Возникла резкая пульсирующая боль.
– Что ж, я все еще жив, – усмехнулся он, посмотрев на себя в зеркало.
В его жизни были моменты, столь насыщенные событиями, что время, в которое они происходили, казалось ему нереальным. Для него эта ночь была одним из таких моментов.
Матиас стоял неподвижно, он отрешенно смотрел перед собой в пустое пространство, а кровь все продолжала стекать из порезанной руки на пол.
Внезапно раздался стук во входную дверь.

Матиас резко повернул голову в ту сторону, откуда доносился звук. Он почувствовал подступающую дрожь и застыл в оцепенении.
Столько физических сил и ресурсов он потратил на поиски людей, столько месяцев он разочарованно возвращался один домой, столько времени он боролся за свое умиротворение, привыкал к жизни в заброшенном городе. И когда он уже смирился со своим одиночеством, и оказалось, что все для него здесь устроилось не самым худшим образом, как вдруг окружающий его мир, который постепенно начал обретать признаки устойчивости, неистово качнулся перед его глазами.
– Не может этого быть, – прошептал он.
И словно игнорируя утверждение Матиаса, в дверь вновь постучали.
Преодолевая страх, он миновал холл, затем медленно и нерешительно подошел к входной двери, взялся за ручку и замер. Он тяжело дышал, он боялся даже спросить: кто это. Он прислонился к двери и стал слушать. Снова стук в дверь. Матиас испуганно отшатнулся в сторону.
– Давай, Матиас! Давай же, открывай! Чего ты медлишь? Разве не к этому ты стремился, – уговаривал он себя, прислонившись спиной к входной двери. Руки его были сжаты в кулак настолько сильно, что кожа на костяшках натянулась и побелела.

Стук повторился. И ни секунды больше не раздумывая, Матиас повернулся, с отчаянностью в движениях отодвинул засов и открыл дверь.
В лицо ударил яркий ослепительный свет. От неожиданности он пошатнулся и едва удержался на ногах. Ему пришлось зажмурить глаза и заслонить свое лицо рукой. Свет был настолько сильным, что он не решался открыть глаза, боясь ослепнуть. Затем он услышал голос, тихий и спокойный, который он узнал:
– Матиас… Матиас, просыпайся.
Он медленно открыл глаза и увидел склонившееся над собой лицо молодой светловолосой женщины. Она улыбалась ему, и глаза ее были полны слез. Не было никакого сомнения в том, что она была счастлива.
Он посмотрел на нее и испытал чувство озарения и просветления, наступающее вслед мгновенного и неожиданного внутреннего освобождения. Матиас, едва шевеля онемевшими губами, произнес:
– Лиана, – вспомнил он имя своей жены.
– Доктор, скорее сюда. Он проснулся, – взволнованно проговорила Лиана.
Подошедший в белом халате с интеллигентным лицом в очках доктор улыбнулся ему и произнес:
– С возвращением, Матиас.

Музыкальная шкатулка

В лунную морозную ночь декабря в старом и гулком доме заиграла грустная мелодия. Это проснулась от многолетнего сна музыкальная шкатулка. Играла она долго, наполняя дом таинственным и переливающимся звоном.
Дени был единственным в доме, кто очнулся ото сна. Он лежал неподвижно и внимал печальной мелодии, которая завораживала его своим волшебством. Он чувствовал, как от шкатулки исходил ореол старины, зовущий его предаваться мечтам о средневековых замках, о поисках затонувших с сокровищами кораблей конкистадоров, об открытии новых неведомых человечеству земель и ее обитателей. Его детское воображение заполняли собой образы, почерпнутые Дени из исторических и приключенческих романов писателей прошлого столетия.

Он часами сидел в кабинете отца и, не отвлекаясь, читал романы Жюля Верна, Вальтера Скотта, Льюиса Стивенсона. Особенно увлекательным для него было чтение в пасмурные дождливые дни осени, когда тяжелые капли мирно стучали по кровле крыши старого деревянного дома, и по водосточной трубе быстрой и прозрачной струей вода лилась вниз и скапливалась в лужи насерой плитке перед крыльцом. Такая погода помогала ему глубже вникать в сюжетную канву произведений и проникаться духом той эпохи, в которой развивались события. Также, подперев свое кругленькое личико кулачками, Дени любил сидеть у окна в гостиной и смотреть, как мокрые пожелтевшие листья вздрагивали и дрожали на деревьях в саду от ударов дождевых капель.
В такие дни он забирался на чердак и рассматривал старинные вещи, которые годами пылились и затягивались мохнатой серой паутиной. Здесь он находил бережно обернутые светлой тканью огромные семейные альбомы с выцветшими и потускневшими фотографиями. Он медленно перелистывал страницы и подолгу внимательно рассматривал суровые и грозные лица своих дедов и прадедов. Он испытывал к ним почитание и уважение. В такие мгновения в душе его укреплялась гордость за свой народ и его героическую историю. Щеки Дени начинали гореть румянцем, и чувство искренней благодарности Всевышнему переполняло его детскую чистую душу.

Затем он переводил свой взгляд в угол чердака, где завернутое отцом в полотно стояло ружье времен Кавказской войны, принадлежавшее прадеду Дени. Ему очень хотелось подержать ружье в руках, но он знал, что отец бы этого не одобрил. Поэтому он, глубоко вздохнув, закрывал семейный альбом и принимался разглядывать иные предметы, такие как бронзовые подсвечники, медную кофейную мельницу, оставшуюся еще с прошлого столетия, стопки книг, перевязанных тонкой бечевкой.
Но однажды среди всех этих памятных для его семьи вещей Дени нашел старую музыкальную шкатулку с заводным позолоченным ключиком. Она была сделана из черного дерева и покрыта тонким слоем лака. Изнутри шкатулка была обтянута алым бархатом с вращающимся медным валиком с множеством тонких шипов. Чтобы завести механизм, ключик нужно было несколько раз повернуть, тогда шкатулка открывалась и начинала играть легкую грустную мелодию. А в центре на маленькой подставке была закреплена белоснежная украшенная золотистым орнаментом лошадка с вьющейся гривой. Когда шкатулка играла, подставка начинала крутиться, и казалось, что лошадка скачет, перепрыгивая через невидимые барьеры.

Рукавом от рубашки Дени протер с нее пыль, а затем спустил с чердака и принес в гостиную. Он сел на краешек кресла, держа шкатулку на коленях. С трогательным детским волнением мальчик повернул заводной ключик, но шкатулка не заиграла. Тогда Дени, затаив дыхание, подождал немного и вновь повернул ключик. Шкатулка упорно продолжала хранить молчание. Он удивленно приподнял темные бровки и начал вертеть шкатулку, силясь понять, как ее завести. Но заставить вновь шкатулку проиграть свою мелодию, у него не вышло. Он печально вздохнул, посмотрел в затуманенное дождем окно, и лицо его круглое, нежное – тоже было затуманено налетом прозрачной легкой грусти. Он понял, что шкатулка была испорчена.
Дени поставил ее на каминную полку рядом со статуэткой сторожевой башни и больше о ней не вспоминал.
И вот в эту морозную декабрьскую ночь мальчик услышал хрустальный переливающийся звон. Он сразу догадался, что это заиграла шкатулка. Он быстро отбросил в сторону покрывало и подбежал к старшему брату, спящему в кровати у противоположной стены комнаты.
– Садо, просыпайся! Вставай, Садо! Просыпайся же ты! Садо, шкатулка! Шкатулка! – взволновано говорил Дени, при этом сильно дергая брата за руку.
Садо резко выпрямился и стал вертеть головой, не понимая, что случилось. Увидев перед собой младшего брата, он зевнул, протер глаза тыльной стороной руки и сонно проговорил:
– Дени, ты чего не спишь? Ночь же, иди, ложись спать и мне не мешай, – он хотел уже было вновь укутаться в одеяло и заснуть, как Дени стащил с него покрывало и произнес:
– Садо, послушай! Не засыпай! Слышишь мелодию?
Его старший брат напряг свой слух и уловил звуки мелодии, доносящиеся из гостиной. Он посмотрел на сияющее от радости лицо Дени и удивленно спросил:
– Это же музыкальная шкатулка?
Дени быстро закивал головой и, схватив старшего брата за правую руку, потянул его из кровати:
– Скорее, идем!
Садо быстро встал на ноги и пошел вслед за Дени. Они быстро миновали прихожую и вошли в гостиную, наполненную ровным серебряным светом луны. Братья подошли к шкатулке и стали смотреть, как под звуки печальной мелодии белая лошадка скачет, перепрыгивая через невидимые барьеры.

Садо аккуратно взял шкатулку, отнес ее на середину комнаты и сел подле нее. Дени последовал за ним.
– Садо, скажи мне, как это возможно, что шкатулка сама заиграла? – глядя брату в глаза, немного улыбаясь, спросил взволнованно мальчик.
– Видимо, в ней соскочила одна из пружин механизма, – предположил Садо.
– Она с осени стояла на полке, я уже о ней и забыл, и вдруг она проснулась, – промолвил воодушевленно Дени.
Садо на него взглянул своим спокойным взглядом:
– Дени, не стоит так превозносить достоинства музыкальной шкатулки, – тихо промолвил он.

– А разве это плохо? – спросил Дени.
– Когда ты ее слушаешь, у тебя возникает желание погружаться в мир грусти и одиночества, а это не так уж и хорошо. Ты можешь стать мечтателем, если уже им не стал. Учитывая, как ты проводишь свое время, это неудивительно, – ответил Садо.
– Я не вижу в этом ничего плохого, – произнес с грустью Дени.
– Ты пойми, Дени, так уж сложилось, что люди не склоны прощать мечтателей. Когда ты станешь старше, ты столкнешься с грубостью и жестокостью. Все через это проходят. Но не стоит отчаиваться, ведь это поможет закалить твой дух и характер, – говорил Садо с присущей его нраву терпением и сдержанностью. – А мечты уводят тебя от реальности, заставляют терять бдительность. Ты и не заметишь, как станешь слаб и раним. Поэтому сказкам и мечтам не должно быть больше места в твоем сердце. Ты должен повзрослеть, смирись с этим, – закончил свою речь Садо и погладил своего младшего брата теплой широкой ладонью по голове.

Дени пристально посмотрел в серые мудрые глаза своего брата и произнес:
– Тебе только недавно исполнилось семнадцать лет, но сам ты говоришь так, как говорят взрослые: сурово, твердо, не оставляя никакой надежды.
Садо слегка улыбнулся, покачал головой и промолвил:
– Рано или поздно, Дени, ты тоже будешь так говорить. Как и все мечтатели, ты путаешь разочарование с истиной.
Мальчик покусывал нижнюю губу и продолжал слушать брата. Он и не заметил, как шкатулка умолкла. Все его внимание теперь было направлено на старшего брата.
–Взгляни на эту музыкальную шкатулку, – тем временем продолжал Садо. –Эта изящная вещь, которая создана лишь для того, чтобы ты мог уходить в мир грез и сновидений подальше от реальности, подальше от проблем и невзгод.
– А разве это плохо: жить в мире снов? – спросил Дени

– Да, –коротко ответил Садо.
– Почему? – удивился мальчик.
– Тебе придется проснуться, и ты вновь тогда окажешься перед лицом реальности, от которой ты так стремился сбежать. Не проще ли искоренить в себе иллюзии и жить всегда с холодной спокойной рассудительностью, Дени? Как ты считаешь? – поинтересовался Садо, закрыв рукой музыкальную шкатулку и отодвинув ее в сторону.
– Я не знаю, Садо, – тихо произнес мальчик.
– Узнаешь, если ты перестанешь предаваться мечтам и займешься тем, что поможет улучшить в тебе физические и умственные способности, – сказал Садо.
Дени тяжело вздохнул, опустил в задумчивости на грудь свою голову, затем произнес:

– Ты прав, Садо. Я все понял. Завтра же я отнесу эту шкатулку обратно на чердак. Больше она не потревожит никого в этом доме, – и мальчик взглянул на своего брата.
Садо ничего не сказал, только кивнул головой в знак согласия, встал и подошел к окну. В рассеивающемся сиянии бледной луны и несметного количества мелких звезд на иссиня-черном бархате ночи, зимний неестественно тихий сад завораживал своей безмолвностью и таинственностью.
Садо стоял и смотрел на небо. Он вспомнил себя в возрасте Дени. Ведь он, подобно своему младшему брату, также в дождливый осенний вечер наткнулся на эту самую музыкальную шкатулку, также в морозную зимнюю ночь услышал ее мелодию и зачарованно глядел на нее, пока не заснул под грустный фортепианный мотив звучащей мелодии. Наутро отец, вошедший в гостиную для свершения молитвы, обнаружил своего сына, спящего на полу подле музыкальной шкатулки. Он печально посмотрел на него и понял, что Садо растет мечтательным склонным к меланхолии мальчиком, и если он останется таким, то в жизни ему не удастся стойко преодолевать все трудности и невзгоды. Поэтомупо завершению молитвы отец разбудил Садо, усадил его подле себя на полу и поговорил с ним, терпеливо отвечая на все вопросы своего сына.

С тех пор прошло семь лет, и те слова, что отец произнес тем утром своему сыну, Садо повторил их для младшего брата.
Дени, все это время наблюдавший за тем, как его старший брат о чем-то размышляет, поднялся на ноги и подошел к Садо. За стеклами мальчик увидел, как в саду с веток деревьев сыпался снег, похожий на хрустальный дождь. Он перевел взгляд ясных голубых глаз на Садо и с детской доверчивостью обхватил его своими руками. Старший брат взглянул на Дени, улыбнулся ему и, положив правую руку на плечо брата, крепко прижал его к себе.
– Скоро рассвет. Необходимо подготовиться к утренней молитве. Идем, я обучу тебя священным словам, – произнес Садо.
Дени в ответ широко улыбнулсяи довольно кивнул головой.

Варшавская симфония.

Июнь 1915-го года. Варшава.
Предчувствие неминуемой гибели старого порядка витало в стенах госпиталя. Весь медицинский персонал выглядел подавленным и пребывал в состоянии безысходности и смятения. Попытки скрыть удручающее настроение от пациентов оставались безуспешными. Доктора тайно совещались, собираясь на перекрестках длинных и холодных коридоров. Сестры милосердия обхаживали больных с нескрываемым чувством опасения и беспокойства. Санитары сновали с угрюмыми лицами, при этом нашептывая друг другу неутешительные вести с фронта.
Мрачное настроение царило также и среди раненых солдат. Большинство из них служили в пехоте на территории Галиции и Восточной Пруссии. За время пребывания в госпитале они отоспались и немного отъелись, многим из них посчастливилось не стать калеками. Они читали газеты, курили папиросы и, собираясь в маленькие группы, вели бурные беседы касательно дальнейшего хода войны. А по ночам бойцы подолгу лежали на койках не в силах уснуть. Они перебирали в памяти воспоминания, связанные с событиями последних месяцев, взгляд их при этом блуждал по трещинам и впадинам высокого поблекшего потолка.

Варшава пребывала в ожидании неотвратимого конца. Беда постепенно надвигалась на город с запада и сулила гибель всему ныне существующему. Казалось, что она прибывала вместе с темными и глубокими водами Вислы, отражающей серыми бликами плывущие в небе кучевые облака. По вечерам опускался на город густой неподвижный туман, вселяющий в людей душевный мрак и отчаяние.
В ночные часы в госпитале устанавливалась тишина. В дежурной комнате, раскрыв на коленях книгу, в большом кресле сидела Анна, сестра милосердия, прибывшая в госпиталь из Петербурга несколько месяцев назад. Она с отличием окончила краткосрочные медицинские курсы и была направлена по распределению в Варшаву. Здесь ей выдали униформу и белую нарукавную повязку с красным крестом с определенным номером, занесенным в архивный журнал и вписанным в ее личную книжку.

Униформа требовала постоянного ухода и лишала всякого рода проявления индивидуальности у сестер. В этом сером приталенном платье, из плотного сукна, в переднике с большими карманами и в белом головном платке, скрывающий тугой узел длинных русых волос, Анна олицетворяла отрешенность от светской жизни, которую вела в столице до начала войны.
Склонившись над пожелтевшими страницами книги, Анна вспоминала прошлую жизнь, которая все больше казалась ей, как сон. Она жила; влюбленная в себя, в свои идеалы; погруженная в собственные незначительные заботы; привередливая, гордая, высокомерная. И вот настало время, когда старый мир покачнулся, и пришлось упасть с этих высоких призрачных облаков на землю, в кровь, в грязь, в этот госпиталь, где пахнет спертым запахом дезинфекции и больным человеческим телом.
То, чем она жила прежде – ее переживания, внутренний конфликт, диссонанс между идеалом и реальностью, – все лишь глупое и бессмысленное воображение молодой особы двадцати трех лет.
Иногда Анна писала краткие письма домой, в которых она извещала родных, о том, что вполне здорова, особых трудностей не испытывает и недостатка в средствах не имеет. Также в конце каждого письма она не забывала упомянуть о том, что ничуть не жалеет о принятом решении стать сестрой милосердия вопреки предостережениям и предсказаниям матери, надеявшейся, «что данное благое намерение у дочери пройдет с первым окровавленным трупом, и она в скором времени вернется домой».

К удивлению матери, Анна проявила твердость характера и осталась в госпитале. Ей стало казаться, что отныне для нее другой жизни нет, кроме этой суровой, тяжкой и обезображенной жизни вдали от своего дома и родных.
Но сегодня ее ум терзали изнуряющие размышления о дальнейшей судьбе покореженных и покалеченных войной сотнях тысяч людей. Она силилась отогнать от себя мрачные мысли, и потому принялась за чтение книги. Утешения в этом все же ей не удалось найти. Вздохнув, девушка отложила книгу в сторону, перевела взгляд на горящую лампу с зеленым стеклянным абажуром, задумалась ненадолго, затем встала и подошла к раскрытому окну, сжав за спиной руки.
За время пребывания в госпитале, некогда белая и мягкая, кожа на руках ее потрескалась и огрубела, появились мозоли. Мать Анны пришла бы в ужас при виде рук своей дочери и сделала бы замечание касательно данного упущения во внешности. Потому вначале девушка следила за своими руками; силясь сохранить их былую красоту, она перед сном смазывала кожу подсолнечным маслом, любезно выпрошенным у кухарки, но столкнувшись с тяжелыми ранами и ожогами солдат, она перестала это делать.

Анна стояла и пристально всматривалась в прилегающие старинные здания, в освещенные тусклым светом фонарей проспекты и улицы. В голове мелькали воспоминания, связанные с ее жизнью в Петербурге: прогулки по аллеям парка, театры, званые ужины, беседы с элегантно одетыми дамами, сопровождающиеся легким и переливистым смехом. В одночасье все сменилось криками и стонами раненых, поседевшими, виновато склонившимися докторами над телами умерших, слезами и тихими всхлипываниями сестер милосердия по вечерам.
«Как долго жила в иллюзиях… роскошь, богатство… любила только изящное, красивое. Не учена была жалеть, страдать. Как же мы все были слепы… Вот и расплата за грех… другая жизнь… жизнь, которая истинна…».
Над огромным безмолвным городом воцарилась ночь. В небе тускло мерцали звезды. Воздух был налит запахом воды и прохлады. Безжизненные туманы густой пеленой висели над рекой, отражаясь призрачными очертаниями в ее холодных водах. Даже в этот поздний час в сизом небе сверкали свирепые вспышки разрывающихся снарядов, гаснувшие вдали по ту сторону госпиталя. С севера надвигались грозовые тучи. Поднялся ветер. Стал моросить дождь. Внезапно сверкнула молния, и пророкотал гром.

Анна испугалась и отшатнулась от окна. Она взглянула на раскинувшийся у берегов Вислы затемненный город и думала о том, что на улицах и площадях царит такая же тревога и обреченность, как и здесь в госпитале. Душа ее от этого сжималась и погружалась во мрак. И не было никого на этой земле, кто мог бы сберечь и спасти ее от всепоглощающей тьмы и ужаса войны.
Из размышлений девушку вывел стук оконных рам и развевающиеся от сквозного ветра занавески. Анна закрыла окно, задвинула тюль и прошла в палату.
Раненые спали. Лежащий в койке у стены молодой солдат, с отрезанной рукой по локоть, бредил во сне, мотая бритой головой по подушке. Анна вышла из палаты, вернулась с тазом холодной воды, смочила полотенце, положила ему на багровый лоб и подоткнула одеяло. Потом обошла все койки, хотела было уже выйти из палаты, когда она почувствовала вихри ветра в помещении. Обернулась и заметила, что одно из окон в самом краю палаты открыто.
Анна быстрыми шагами направилась в ту сторону. На подоконнике уже скопилась вода. Тюль от дождевых капель намокла. Девушка опустила на пол с тумбочки зажженную керосиновую лампу, чтобы ее не опрокинуть, взялась за ручку окна и стала его закрывать, когда петли на раме заскрежетали. Позади нее раздался спокойный хриплый голос:
– Оставьте. Не закрывайте окно.

Девушка обернулась. На койке, спиной к стене, сидел солдат. На глазах у него была повязка. Анна тихим голосом произнесла:
– На улице дождь.
– Знаю, я его слышу, – ответил солдат, повернув свою голову в сторону сестры милосердия.
Анна отступила от окна и взглянула на раненого. Солдат поднес к своей голове правую руку, коснулся повязки на глазах и глухо произнес:
– Я хочу попросить вас о небольшом одолжении.
– Разумеется.
– Эта повязка такая тугая. Не могли бы вы ее немного ослабить?
Анна молча кивнула, подошла к раненому, склонилась и осмотрела повязку. Бинты были завязаны простым медицинским узлом, потому его распустить было не трудно. Она осторожно коснулась руками головы солдата и стала аккуратно развязывать концы. Девушка не хотела совсем снимать повязку, но, когда она ее ослабила, сложенный в несколько слоев стерильный бинт соскользнул с глаз раненого. Анна подхватила повязку, не дав ей упасть на пол, и на несколько секунд замерла в оцепенении.

– Молчите. Что? Все так ужасающе выглядит? – спросил солдат ровным беспристрастным тоном девушку.
Кожа вокруг глаз его вздулась и покраснела. На растрескавшихся веках синими струйками проступали капилляры. Брови и ресницы выжжены. Глаза были безжизненно-желтыми с мутноватой пленкой на зрачках.
– Позвольте, я верну повязку на место, – сказала Анна и поднесла стерильную материю к его голове. Солдат отстранил ее руки, сжимавшие бинт, в сторону.
– Это ничего не изменит. Зрение мне уже не вернуть.
Она ничего не сказала, выпрямилась и осторожно оглянулась. В палате было тихо, были слышны только гулкие удары дождя по стеклам окон.
Солдат сидел смирно. Бледная кожа на лице сияла нездоровым блеском. Темные волосы липкими прядями падали на лоб. Тонкие, иссохшие губы скривились в ухмылку.
– Полагаю, для вас это перестало быть чем-то душераздирающим. Обычная рутина. Свыклись видеть подобное. Так ведь?

Анна хранила молчание. Она понимала, что солдат зол, и каждая ее ответная реплика могла вызвать у солдата волну сильного негодования. Ей приходилось слышать от раненых бранные слова и ругательства, когда им сообщали о необходимости ампутации, ввиду вероятности возникновения гангрены. Она научилась терпеть и покорно переносить их бесчинства и грубость во время операций, понимая, что такое поведение есть не что иное, как страх и отчаяние, которое они скрывали и пытались перебороть внутри себя.
Солдат тяжело, прерывисто дышал, мышцы на шее напряглись, правая рука сжала простыню настолько сильно, что кожа на костяшках натянулась и побелела. Чувство мгновенно подступившей злости подхватило его, возвысило над собственным гневом и ввергло в пучину отвращения и замешательства.
Он несколько раз громко сглотнул. Воспоминания терзали его душу, невозможно было выразить словами то, что он видел и пережил. Даже в тот день, когда ему сообщили, что зрение вернуть не удастся, он только кивнул и промолчал, сумев подавить в себе жалость и огорчение.
Но сегодняшней ночью, слушая стук мирно падающих с неба капель воды, он осознал, что у него не осталось больше сил стойко и терпеливо превозмогать ту боль, что ему причинили на войне. Воля к жизни в нем постепенно угасала.
Он сделал глубокий вдох и протяжно выдохнул сквозь сжатые зубы. Вновь обратился к сестре с вопросом:
– Вы помните… их?
– Кого? – растерянно промолвила Анна.
– Всех тех, кого вы не спасли, – мрачно произнес ослепший.
Она ничего не ответила, лишь печально склонила голову. Порозовевшие щеки выдавали смятение девушки. Глубоко вздохнув, она с минуту постояла и затем обернулась, чтобы уйти. Солдат повернул голову в сторону удаляющихся шагов Анны, кашлянул и сухо проговорил:

– Я не намеревался вас оскорбить.
Анна остановилась, обернулась и взглянула на раненого. Он поднялся на ноги, держась левой рукой за спинку кровати. Девушка удивилась:
– Зачем вы встали? Вам необходим отдых. Час поздний, ложитесь спать.
– Я устал, и сон мне теперь не поможет, – сжав руку в кулак, произнес раненый.
Анна не могла подобрать слова утешения, она неподвижно стояла и заламывала пальцы. Нависла мучительная пауза.
Он нервно кашлянул, затем спокойным голосом продолжил:

– Я прошу вас задержаться ненадолго. Мне необходимо с вами поговорить. Могу я знать ваше имя?
Анна на мгновение задумалась, подошла и после недолгого колебания ответила:
– Сестра милосердия Анна.
– Капитан Бекетов Дмитрий Андреевич, – представился раненый.
Он был высокого роста, худощавого телосложения. На вид ему можно было дать не больше тридцати лет. Манера держаться, прямая осанка, открытое благородное лицо, неторопливая речь говорили о его дворянском происхождении.
Она приставила к его кровати стул и села, сложив руки на коленях. Он в знак благодарности едва заметно кивнул головой, с минуту постоял, затем медленно сел на койку спиной к стене и обратился к девушке:

– Завтра я покидаю госпиталь.
– Куда же вы отправитесь?
– В Петербург, домой. Как видите, теперь я ни на что не пригоден.
Анна с волнением в голосе произнесла:
– Не стоит так говорить. Вы живы, это главное. Ваша семья будет счастлива вновь видеть вас.
Подчеркнутая напряженность в его неподвижности смутила Анну. Она покраснела, не в силах взглянуть на собеседника. Лицо офицера исказилось хмурой гримасой, бледные тонкие губы сложились в призрачную усмешку:
– Да, это вы верно подметили: будут счастливы вновь видеть…, чего теперь не скажешь обо мне. Я понимаю, на войне не всем суждено выжить. Я не страшился смерти, презирал страх. Но думал ли я, отправляясь на войну, что я буду повержен не пулей вражеского солдата, не стальным штыком, не даже разрывом снаряда, а буду ослеплен, сражен в бою, так и не увидев в лицо своего врага, – он опустил голову к груди, тяжело и прерывисто дышал.
– Мне очень жаль, что это случилось с вами, – только и смогла сказать Анна.

Офицер резко вскинул голову и твердо произнес:
– Это случилось с девятью тысячами наших солдат, причем более тысячи из них погибли, среди них были и мои боевые товарищи.
Анна хранила молчание. Волнение сковало ее тело, она боялась пошевелиться. Руки стали холодными и скользкими на ощупь. Она пыталась успокоиться, но слова офицера ввергли ее в замешательство. Она не участвовала в боях, была далека от военной тактики и стратегии, не держала в руках оружие, но каждый раненый, которому она помогала, за которым ухаживала, приближал ее к полям сражений, ибо каждый солдат нес в себе частицу того, что составляет суть войны. Она не могла до конца поверить в то, что человек, оказавшись на войне, способен на всякого рода проявления жестокости. И то, о чем хотел поведать ей офицер, доказывало это.
– Вы ранее, должно быть, и представить себе не могли, что война может сотворить с человеком, – продолжал мрачно говорить Бекетов. – Меня же этому обучали, готовили морально и физически. Я служил с честью и достоинством своей Отчизне. Был способен проявлять милость и сострадание. В бою всегда старался наносить не смертельные раны. Я не хотел убивать, не хотел оказаться для кого-то палачом. Бывали дни, когда я даже не находил в себе ненависти по отношению к врагу. Иногда, даже и понимал его. Но то, что мы пережили тем днем в конце мая, было самым злодейским, самым преступным деянием, которое я когда-либо видел, – офицер замолчал.

Во рту у него пересохло. Он попросил воды. Анна взяла с тумбочки графин, налила из него воды в стакан. Она хотела его поднести к губам Бекетова, но посчитала, что это будет лишним и может не понравиться раненому. Потому она поднесла стакан прямо к руке офицера. Он медлительными неуверенными движениями обхватил его пальцами и поднес к губам. Он сделал несколько глотков, вытер рот тыльной стороной руки и протянул стакан обратно девушке. Она неуверенно взяла стакан, пальцы ее при этом соприкоснулись с его. Она поспешила отнять руку, Бекетов же оставался спокойным. После недолгой паузы он продолжил:
– В тот день утро выдалось холодным. Мы сидели в окопах. Готовились к вражеской атаке. На удивление, все было тихо. У многих из нас на душе было тревожно. Было подозрительным, что вот уже на протяжении двух недель враг нас не испытывает в бою. Казалось, что противник чего-то выжидал. Уже в госпитале я понял, что он ждал ветра, – Бекетов засмеялся. – Кто бы мог подумать тогда хоть один из нас, что от направления ветра зависит исход сражения.

Офицер прикрыл свое лицо руками. Перед мысленным взором в голове проносились события того дня. Он тяжело и прерывисто дышал. Затем опустил руки, выпрямился и вновь заговорил мрачным поникшим голосом:
– Я совершал обход артиллерийских позиций, обменивался ободряющими фразами со своими товарищами, когда один из постовых заметил перед вражескими окопами появившееся большое зеленоватое облако. Был отдан приказ готовиться к атаке. Все заняли свои позиции. Мы стояли в ожидании и напряженно всматривались в приближающееся облако, гонимое ветром в сторону расположения наших частей. Я стоял на возвышенности и видел, как оно дымилось и клубилось, создавая плотную непроницаемую завесу, которая скрывала подступы противника. Внезапно я стал задыхаться, глаза резало, как от едкого дыма, огнем жгло в груди. Через сильный кашель я стал озираться, солдаты с воплями падали и бились в судорогах, охваченные удушьем, у многих шла пена изо рта. Я скатился в траншеи и стал поднимать своих товарищей, пытаться привести их в чувство. Их лица потемнели, налились кровью, под кожей вздулись вены. Я стал кричать тем, кто был еще на ногах, отступать. Но я уже и сам не мог дышать, перед глазами все происходящее стало мутнеть. Перед тем, как потерять сознание, я посмотрел в сторону позиций противника и увидел за туманом стройные ряды шествующих вражеских цепей с винтовками наперевес и повязками на лицах. Но атаковать им было некого. В окопах лежали тысячи мертвецов. А те, кому удалось выжить, остались калеками. Все произошедшее в тот день было последним, что я видел в своей жизни.

По щекам Анны катились слезы, она смотрела на Бекетова и ее сердце готово было разорваться от того страдания, что пережил он на войне. Она протянула и вложила руку в его холодную влажную ладонь и крепко ее сжала. Затем она склонилась головой над его рукой и поцеловала ее. На тыльной стороне его руки остался влажный след от ее слез. Бекетов не удивился, он свободной рукой сжал ее плечо, попросил успокоиться, разжал свои пальцы и выпустил ладонь Анны.
– Анна, взгляните на меня. Неужели это не очевидно для вас, что я потерян. Меня не трогает ваша жалость и сострадание. Я не знаю, как теперь жить дальше, что сказать своим родителям после возвращения, – произнес офицер. – Я стал свидетелем гибели старого мира. Я был наполнен спокойствием и решительностью, мой ум был чистым и собранным. Теперь же я слеп, и отныне для окружающих представляю собой царство пепла. Не мне видеть зарождение нового мира, не мне же в нем жить. Для меня все кончено.

Анна смотрела на него бледная, взволнованная его словами. Она смахнула с лица слезы и произнесла:
– Это еще не конец, Дмитрий Андреевич. Вы должны… Вы обязаны найти в себе былое мужество продолжить тот путь, что был уготован вам свыше. Со временем ваша боль утихнет, и душевные раны заживут. Вы оправитесь, вот увидите…, – Анна запнулась и прикрыла свой рот руками. Бекетов откинул голову и негромко засмеялся, обнажив белые ровные зубы. Сложив на груди руки, он произнес:
– Боже мой, какая наивность. Либо вы святая, сестра Анна, либо вы просто глупая, – девушку поразила столь жесткая и злая ирония в голосе офицера. – Вы уж меня простите, но слушать от вас слова утешения просто невыносимо. Вы в этом очень плохи, – он скривил усмешкой тонкие обветренные губы и посмотрел на нее черными впадинами своих невидящих глаз.

Анне сделалось не по себе, она молча поднялась и приложила руку к вискам. На ее лице горели красные пятна. Серые глаза напряженно смотрели в пустое пространство. Она все поняла, и ей стало невыносимо больно и печально. Она сделала над собой усилие отойти, но точно не могла оторвать ног. Она взглянула в раскрытое окно. Дождь прекратился, и в мокром асфальте мостовой отражался тусклый рассеивающийся свет фонарей.
Внезапно раздался голос Бекетова, Анна испуганно вздрогнула:
– Что ж, полагаю, мне больше нечего вам сказать, да и вам тоже. Теперь, если вы не против, я хотел бы побыть в тишине…один.
Девушка долго молчала, сжав за спиной руки, потом дрогнувшим, неясным голосом произнесла:
– Спокойной ночи, Дмитрий Андреевич.

– Спокойной ночи, сестра Анна, – ответил бесстрастным тоном офицер.
Она быстрыми шагами прошла сквозь ряды коек с мирно спящими солдатами и вышла из палаты, затворив за собой дверь. Прошла в комнату дежурства, ополоснула под краном холодной водой лицо, поправила воротник на платье, села в кресло, включила настольную лампу и тихо заплакала. К утру девушка заснула.
Ее разбудил громкий стук приближающихся шагов. Она подняла голову и взглянула на вошедшую старшую сестру милосердия. На часах было без пяти минут шесть.
– Сестра Анна, где раненый Бекетов? – спросили ее.
– В палате. Капитан Бекетов сегодня покидает госпиталь, и… – старшая сестра прервала Анну.
– Его там нет. Койка пуста.

– Что? – резко вскочила на ноги Анна. – Я несколько часов назад совершала обход. Он был в палате, – промолвила взволнованно девушка. О разговоре с офицером она решила не упоминать.
Внезапно вбежала санитарка и сообщила сестрам, что Бекетов в саду госпиталя сидит на скамье. Анна бросилась вон из помещения, быстро сбежала по лестнице, не обратив внимания на возглас изумления и недовольства старшей сестры, девушка выбежала на крыльцо. Вглядевшись вглубь сада, она нашла Бекетова, сидящим на дальней скамье, и, не медля ни секунды, побежала к нему по извилистой вымощенной аллее. Не добежав нескольких шагов до него, она остановилась. Подол ее запыленного серого платья развевался на ветру. Позади нее раздавались приглушенные вихрем возгласы старшей сестры.

Анна поправила платок, разгладила складки на платье, затем склонив голову, нерешительными шагами подошла ближе к офицеру и взглянула в его лицо.
Бекетов сидел на скамье со сложенными на груди руками. Голова его была вскинута вверх. На бледном лице его застыла призрачная улыбка. Он был мертв. Из глаз Анны покатились слезы, она зажала рот руками, плечи ее вздергивались от глухих рыданий. Она смотрела на него и плакала, не в силах остановиться.
Глядя в открытое благородное лицо Бекетова, ей казалось, что перед тем, как покинуть этот мир, он все же сумел в последние мгновения своей жизни увидеть красоту предрассветного часа в природе, увидеть в голубоватой рассеивающейся мгле очертания Варшавы, освещенной низкими, но яркими лучами солнца, тонущими в утренней синеве неба.
«Имя… нетленное имя… Вот все, что он на земле сберег и оставил… Он обрел покой…»

Вайнах №7. 2019. Эл. версия

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх