14.05.2015

Елена Шуваева-Петросян. Рассказы.

Elena Shuvayeva2222Под тенью чинары

Настя поглаживала неохватную многовековую чинару. По ту сторону дерева, прижавшись спиной к стволу, стоял двойник того, кого она любила. Его взгляд тонул в звездном небе, мужчина боялся пошевелиться. На глазах происходило какое-то таинство. Небо в горах так близко – руку протяни и захватишь пригоршню звезд. Полчаса назад этот мужчина обнимал туфовые стены трех эчмиадзинских церквей, прислонялся лбом к камню, что-то шептал на непонятном Насте языке, будто исповедуясь. Фархад на этой христианской земле чувствовал тысячесемисотлетнюю молитву, запах ладана и свечей, биение сердец. Под его чувственными ладонями пробегали века, которые он слушал, затаив дыхание. Мужчина, иноземный и иноверный, пришел сюда без твердого упования, повинуясь капризу этой чужой, но почему-то такой понятной девчонки. За эти минуты Фархад пережил так много, прикоснувшись к своим тюркским корням, что сейчас, у чинары, он просто стоял спиной к стволу и вбирал в себя силу дерева, корни которого с трудом пробили путь к воде в скудной, каменистой земле. Настя гладила чинару, и в этих тихих, задумчивых движениях будто бы истрачивалась ее тоска по Егору.

Ночь. Настя. Чужой мужчина. Место, куда сошел Единородный. И какой неразумный сторож допустил эту странную пару сюда, во святая святых, сокровенный уголок армянской веры, нарушив порядок?! Прежде чем совершить этот безумный поступок, Настя вбежала домой со словами какого-то дикого отчаяния: «Егор, прошу, спаси, спаси меня». Дом, как всегда, встретил гробовым молчанием. Часы показывали неизменное время – без пятнадцати десять. То ли вечера, то ли утра, что уже давно было неважным. А в настенном календаре с красотами соседней страны почему-то отсутствовал листок октября – производственный брак, который навел Настю на мысль, что этот месяц можно вычеркнуть из жизни. Девушка любила разговаривать с домом, самой собой и далекими людьми, с которыми ей хотелось бы что-то обсудить, но чего никогда не произойдет. Эта привычка шла из детства, когда родители, уходя на работу, оставляли ее одну.

«Егор, спаси, спаси…» – шептала Настя, открывая электронный ящик. Gmail был молчалив. Письма от Егора не было. Уже несколько дней. Сначала она просила его: «Иногда пиши!» Теперь просто молила: «Спаси!» Одно бы слово, один бы смайл – и она осталась бы дома, лежала на диване и читала книгу об альпинистах и горах, чтобы понять мир, в который он ушел. Но Егор молчал. Будто бы давал ей волю в выборе. И она повиновалась – захватив плащ, Настя выбежала из дома. Во дворе на скрипучих качелях раскачивался, набирая скорость, бездомный Миша, похожий на призрак в своей худобе и обросшести. Его переносная библиотека, распределенная тематически по пакетам, лежала рядом. На земле были разбросаны тетради, исписанные мелким аккуратным почерком. Миша много лет пишет историю этого двора. Он беззаботно смеялся, откидывая голову назад и взмывая в небо, пестро разузоренное бельем на многочисленных веревках…

Фархад… Фархад… Фар-хад… Ф – Ферт – Ось Мира – Основа – Исток. А – Аз – Я – Мне – Себе – Себя. Р – Рцы – Реки Изречения. Х – Херъ – Крест – Перекрестить – Зачеркивать крестом. А – Аз – Я – Мне – Себе – Себя. Д – Добро. Фархад был сегодня Егором. Так чувствовала Настя. Разные национальности, но странным образом одинаковый разрез глаз и – космическая бездна, в которой не за что зацепиться во спасение, и так хочется проникнуть в эту бездну. И эта тихая вековая печаль в складках губ. Настя стояла у чинары и чувствовала, как по ту сторону ствола бьется сердце чужого мужчины – двойника Егора. Неужели его объятья будут также тихи и нежны, а поцелуи горячи и неутолимы?

Егор… Ягор…Я – гор… Вечный поиск причины проявления в мире Бытия. Вечный поиск из рождения в рождение… Вечный поиск. Вечный побег. Ей очень не хватало общения с Егором и его присутствия в жизни, поэтому она нашла идеальную формулу связи – писать письма и не отправлять. Приняв это спасительное решение, Настя тогда написала Егору с некоторой надеждой на большее его внимание: «Ты никогда не прочтешь эти письма – они будут писаться отдельно от нашего общения с тобой по электронной почте (в них я буду свободнее и смогу сказать больше, чем могу себе позволить).

Или прочтешь, когда наша связь прекратит свое существование. Возможно, «Письма к Е.» я, будучи женщиной в глубокой старости, опубликую отдельным томом. Тогда я буду сидеть в провалившемся кресле у камина (печки, батареи, обогревателя), пытаясь отогреть свои постоянно мерзнущие конечности, и перебирать костлявыми с пергаментной кожей пальцами, увешанными массивными серебряными кольцами, какой-нибудь пушистый плед. Я буду вспоминать тебя. А ты, усохший и такой же пергаментный старик, препоясав чресла веревками, будешь карабкаться на очередную вершину. Я буду знать, что ты в горах. А возможно тебя и не будет в живых, но я все равно буду помнить только то, что ты в горах. Мне постоянно будет чего-то хотеться: то ли секса, то ли шоколада, то ли мяса… Я буду стараться вспомнить ощущения, чтобы понять, чего же именно мне хочется. Потом вдруг придет осознание, что мне необходимо твое тепло».

Настя и Фархад молчали. Так хотелось соединить руки, слиться с чинарой и небом и услышать звон множества колокольчиков. Их руки соприкоснулись только на холодном, покрытом изморосью, надгробии католикоса Гарегина Первого. Впитавший холод осенней ночи камень. Ожог от касания. Озноб тела. Настя положила в ладонь мужчины кусочек старой чинары. Он благодарно принял. За все это время они не сказали друг другу ни слова. Но так много было сказано и сделано.
А потом были тихая дорога до армянской столицы, угасающие звезды, спящий Ереван, молчание и благодарность за невинность касаний и словесную невысказанность, потому что им обоим было кому высказываться. И такая легкость…

Настя пришла домой на рассвете. Счастливая, что справилась с искушением, что святость Егора в сердце не была запятнана… Она долго стояла у окна, пересчитывая птиц на чинаре и наблюдая, как Арарат меняет свой окрас. Во дворе монотонно скрипели старые качели – бездомный Миша, кутаясь в пропыленный плащ, обдумывал сюжет своего нового рассказа. А Gmail хранил два новых письма… На этот ящик никто кроме Егора не писал…

Айк-Медведь

Пошла уже вторая неделя, как я безвылазно находилась дома. Травма колена. Операция. И все планы и мечты – к чертям. Казалось, что жизнь проходит мимо меня, а я, уже женщина средних лет, лежу в постели и упиваюсь реалиями прошлых веков из книг. И периодически грызу себя за обездвиженность и зря прожитые годы. И мысли дурные донимают. Свободное время не всегда полезно. А Арарат, который дразнил своим величием уже несколько лет, так и остался в мечтах.

На пальцах обветренных смуглых рук, помнящих майский жар скал, стала облезать кожа, обнажая новую – нежную и не познавшую еще ветра, солнца и гор. Уже которую ночь за окном надрываются какие-то райские птахи, а в квартире непонятно откуда появился запах нафталина.
Стук в дверь напомнил, что есть еще другая жизнь – задверная, из которой ко мне периодически являются люди, пытаясь вытянуть из депрессии. Каждый из них приходит с цветами, фруктами и тортом и уходит с мусорным пакетом. Стыдно. Но мусор накапливается быстрее, чем я живу в своем задверье.

Фотограф Айк принес в подарок свою картину – Арагац и высокогорное Каменное озеро. Написал, что не все потеряно, все высоты еще впереди. Но знал бы он, как мучителен каждый прожитый в постели день… Обговорили с ним некоторые творческие планы. Спросил про Арарат. Я отчаянно покачала головой, мол, в этом году максимум Аждаак или Хуступ. Но первым будет Хуступ – высочайшая вершина хребта Хуступ-Катари в Сюникском районе.

Айка как-то передернуло, он изменился в лице, а в больших усах появилась тяжесть грусти:
– Это моя гора! И без меня ты туда не пойдешь!
Я, как и подобает современной женщине, начала перечить:
– С тобой или без тебя – пойду…

– На свою гору я должен сам тебя проводить!
– По какому такому праву ты эту гору называешь своей? – возмущалась я.
Айк поднял на меня свои отнюдь не армянские глаза, но сквозь русские черты его ярославской бабушки проступила армянская извечная и поучающая мудрость. Он сел поудобнее, напустил на лицо особую строгость и начал рассказ.

***

Эта история идет от его прадеда Габриела, в честь брата которого его и назвали Айком. Правда, Аксель Бакунц описал эту историю в своем рассказе, но изменив название деревни и имя героя…
Жадность слушателя заставила сосредоточиться все мое существо, предвкушая любопытную историю.
Габриел и Айк Колунцы жили в живописном селе Шикагох у подножия Хуступа. Это была уважаемая семья, а мужчины славились удалью, честностью, мудростью. Айк по натуре был одиночкой – такой большой, хмурый и молчаливый детина. Он уходил в горы, мог сутками пропадать там, наслаждаясь диалогом с природой. Домой всегда возвращался с добычей, кормил всю большую семью.

В Шикагохе из уст в уста рассказывали историю об огромном Медведе, который жил где-то на Хуступе. Им пугали малых детишек на ночь, чтобы быстрее заснули, а то, мол, придет косолапый и унесет в горы, в свое логово, а каждый охотник мечтал встретиться с ним, чтобы не то что сразиться, а хотя бы одним глазом увидеть и полюбоваться его мощью. Старожилы рассказывали, что Медведь исцеляет от разных хворей, главное – не показаться ему опасным, а то звериный инстинкт возьмет верх. И Айк Колунц мечтал встретить Медведя.

Кто знал, что в тот бархатный октябрьский день эта встреча случится. Столкнулись они почти лоб в лоб у пещеры, которая оказалась жилищем косолапого. У Айка сработал инстинкт охотника, у Медведя – зверя. Оба, крепкие и отчаянные, сцепились жарко и повалились наземь. Изловчившись, человек ранил противника ножом, Медведь в ответ цапнул когтистой лапой Айка по лицу и содрал кожу с головы. Истекая кровью, они продолжили схватку, из которой человек вышел победителем. Поверженный Медведь отнюдь не радовал Айка. Зверь тяжело дышал, глядя на своего победителя глазами, из которых уходила жизнь. И Айку казалось, что зверь разговаривает с ним, рассказывает историю, как он помогал его прадеду достать огонь, когда тот в морозную ночь заночевал в горах, как он сопровождал его бабушку Айкуи, охраняя от волков, когда та собирала шиповник… И Айк заплакал…

Когда тело Медведя начало остывать, Айк срезал с него кусок шкуры, окутал ею голову и лицо и полез в пещеру. Сколько он там пролежал, он не помнил, но в забытьи и жару Айк слышал призыв к жизни. И выжил… Только шкура медвежья навсегда срослась с его плотью. И решил он, что никогда больше не вернется домой. Пусть все думают, что он умер в горах. Долго его тело искали односельчане под предводительством Габриела, но все безуспешно. Родственники уже потеряли веру в его возвращение.

Но не тут-то было. По деревне пошли слухи о Медведе-человеке, которого встретил охотник Васак. Люди начали рассуждать, что, мол, первопредок человека и есть медведь. Старики, собираясь за нардами и греясь на солнышке, судачили, что возможно этот Медведь решил принять человечье обличье, влюбившись в одну из деревенских красавиц. Посмеивались. Но этот факт подтвердился, когда Рузан зачастила в горы – то по шиповник, то по душистые травы, то по грибы, а потом совсем пропала.

Вернулась она через год с ребенком на руках. Дитя было вполне человеческого вида. Именно Рузан рассказала всем, что приключилось с их односельчанином Айком на Хуступе.
Как ни противились родители, Рузан вернулась к своему возлюбленному Айку-медведю и родила от него еще шестерых детей. И были они счастливы в своем уединении. А люди из окружающих деревень зачастую наведывались в жилище отшельников – Айк стал лечить их от всяких хворей, а Рузан для всех готовила травяные настои.

***

Фотограф Айк замолчал. Казалось, что тут всякие слова будут лишними. Я сосредоточенно смотрела в его лицо, пытаясь обнаружить нечто медвежье. А похож! Похож! Хоть и называют его Аждааком – человекодраконом, который живет в высоких горах, глубоких озёрах, на небе в облаках, производя гром и молнии, а человекомедвежье в нем все-таки есть… И на Хуступ без него я не пойду.

Дрова

Сбежать от всех и всего. Три дня в палатках у моря, когда городская жара неистовствует на ереванских улицах и люди исходят потом по дороге в офисы, об этом можно только мечтать. Тигран и его единомышленники-беглецы быстро сообразили, как обустроить свой короткий быт у грузинского моря. Что им нужно?! Рюкзаки с самым необходимым, палатки, плавки и купальники… И да здравствует робинзонада!

По дороге через армянские деревни насобирали несколько мешков дров, предвкушая шашлык, долгие разговоры, песни и просто медиативное молчание у костра. Под армянский музыкальный рабиз «Алиса» («Ми ахчика ес теса, ануна Алиса… сирума «Виллиса»» – в общем, «я увидел одну девушку, ее имя Алиса, она любит «Виллис») – предпочтение для прикола – подкатили к армяно-грузинской границе Баграташен. Трехчасовое томление в очереди. И вот… Сдали паспорта. Погранцы заглянули в машину, оценили лица пассажиров на вменяемость, потом остановили взгляды на мешках… Ребята засуетились, мол, это не контрабанда, обыкновенные дрова из обыкновенного армянского леса.

Но не тут-то было, – таможенник начал тянуть волынку, прочитал лекцию как профессиональный энтомолог, что в армянских дровах водится армянский короед, которого нет в Грузии и не желательно, чтобы он там завелся, потому что короед-типограф – это серьезный вредитель лесного хозяйства, после его нашествия ели просто-напросто засыхают, что ведет к потеплению климата, и всякое другое бла-бла… Поэтому, господа хорошие, придется расстаться с дровами.
По кислым минам было видно, что Тиграну и компании не хотелось расставаться с дровами с родины. Тогда они придумали следующее: быстро перенесли мешки в одну из армянских машин, направляющихся из Грузии в Армению, абсолютно уверенные, что грузинские короеды не запрещены в Армении. Но не тут-то было – дрова отобрали на таможне, а потом, невзирая ни на какого армянского короеда-типографа, использовали для костра и шашлыка…

Но история с дровами на этом не закончилась. В первый вечер у моря Артак – не просто водитель автомобиля по имени Генри, но и душа компании, который зачастую выступает в роли ди-джея и развлекает своих пассажиров, преподнес ребятам подарок. Он, глядя невинно в глаза таможеннику, умудрился рассовать армянские дрова из обыкновенного армянского леса вместе с армянским короедом-типографом под сиденьями. В первую ночь были шашлык и танцы у моря.

На следующее утро Тигран и компания обнаружили, что грузинское море к ним благосклонно – все побережье было покрыто раковинами и остатками деревьев, которые они тут же дружно собрали. Гора из даров моря у палаток радовала сердце и утешала. Пока не пришли хозяева побережья – жители ближайших деревень. Увещевания, что дары моря принадлежат тому, кто их нашел, не очень-то прокатывали… Договорились поделить по-честному… Иначе бы разгорелся национальный конфликт. Как из дров пламя…

Четверть секунды

Шаги в темноте – шырык-шырык, шырык-шырык, шырык-шырык. Налобные фонарики, как сверчки, прыгают, выхватывая из мрака спины идущих впереди. Камни гудят ручьями, которые скромно прячутся в их недрах и, пробивая себе путь, создают неповторимую мелодию. Наше «шырык-шырык» в унисон им. Я сосредоточена на своих шагах, будто бы погрузившись в транс, приносящий и уносящий жизнь, – расширяю границы Пространства и Времени. И так гармонично безмолвие, которое в этот миг соединилось с безмолвием птиц и зверей, что страшно вздохнуть. В своей сосредоточенности вижу улыбку Бога и чувствую, что люблю тебя. Шырык-шырык… я тебя люблю… шырык-шырык… я тебя люблю… шырык-шырык… я тебя люблю… Тихими шагами, с мыслями о тебе вхожу в Бессмертие Нашего Мига. И сердце трепещет луговым колокольчиком, попавшим в горы, и наполняется светом от лампадки, которую держит над Северным склоном Арагаца Григорий Просветитель. О чем ты, идущий рядом, молчишь сейчас? Я верю тебе и повинуюсь… Гора диктует опыт Далекого и Близкого, но мы через ее невидимые двери входим в бесконечность Невозможного.

Южная вершина. Розовый ленивый рассвет заставляет оглянуться назад. В темно-синем зеркальном плато Каменного озера тонет небо с его редкими и сумрачно-сонными облачками. День обещает быть ясным и солнечным, но как же обманчива погода в горах, которые подвластны своим Богам. И Величественный Ара, восседая на своем массивном троне, снисходительно улыбается. Мы его приветствуем, испрошая разрешения продолжить путь. Ведем с тобой молчаливый диалог на языке Нашего Времени – ты слышишь, как дышит моя Мысль, я чувствую твою Мысль. Мы оба умеем слышать Безмолвие. Как хорошо, что не нужно ничего говорить, кого-то развлекать, боясь показаться скучной. Балагурить на Горе – святотатство. О, Ара! Ты молчишь. Я молчу. Молчат наши друзья.

Возможно, мы проживем на этой земле по сто лет, но, войдя в поле Горы, я чувствую, что мы уже прожили тысячу лет, а впереди – Наше Время с его Разумом Смысла Жизни, и оно в десять раз длиннее. Только не потерять бы контакт с твоими нереально зелеными глазами. Не потерять… Держи меня в поле зрения. Я не так смела и сильна, как хочу казаться… Шырык-шырык… я тебя люблю… шырык-шырык… я тебя люблю… шырык-шырык… я тебя люблю…

Впереди – Северная вершина. Каждый шаг заставляет поклоняться Горе. И мы не сопротивляемся. У шагов уже другое звучание, к которому примешивается утробное рычание вершины. Осталось чуть-чуть. Сердце волнуется. На Ложной вершине, которая всего лишь на пять метров ниже Истинной, мы, четыре молчаливых восходителя, замираем. Арагац обволакивается тихой и липкой туманностью, из которой вокруг выступают величественные монстры-скалы – грозные, но хрупкие от своей дряхлости, будто больные остеопорозом старики…

Связавшись одной веревкой, ступаем на узкий гребень. Снежные карнизы грозят обрушиться под ногами. Ты – впереди, я – за тобой. Только оборачивайся, хотя бы иногда, и держи меня в поле зрения. Мне кажется, что через натянутую веревку я слышу биение твоего сердца. Как же мне хочется стать его хранителем. Примерно сто метров по узкой горизонтали и еще несколько – по вертикали. Я люблю тебя… я люблю тебя… я люблю тебя…

Пик. Колючий град озверело бросается в лицо. Теперь мы знаем, как разверзаются хляби небесные. Гром в горах оглушителен и беспощаден. Молния, в своей трагической надломленности, рассекает небо. Восхитительное и захватывающее зрелище. Четверть секунды – и верная смерть. Я растерянно вскидываю на тебя глаза и читаю по твоим губам: «Не бойся! Только не бойся!» Четыре маленькие фигурки на вершине, и – неистовство Ара. Первая мысль – чем мы вызвали его гнев? Вторая – это не гнев, это Свет Правды. Пью через твои глаза Любовь и Безнадежность. Осознаю свой Грех.

Гребень трещит, как высоковольтный столб. Но это единственный путь к отступлению. Во рту вкус железа. Пошел первый. Второй. Я. Ты. Ты остаешься в самом опасном месте. У пика. Молния неистовствует. Боюсь потерять твой взгляд. Сухими губами шепчу: «Примирися, Благоутробне, к Тебе прибегаем, и богатыя щедроты Твоя ниспосли на ны, и помилуй рабы Твоя, яко благ и человеколюбец: да не попалит нас огнь ярости Твоея, ниже да снедает нас ярость молнии и громов Твоих…»

Нужно уходить. Треск над головой, ощущение, что горячее и суетливое существо своими крепкими клешнями вскрывает черепную коробку и начинает там дотошно копаться. Назойливое покусывание в области поясницы, там где карабин… Я в поле напряжения. Как хочется разжать руки и упасть в пропасть. Если бы не общая веревка… Свет и Тьма. Уходит создание. Только бы не потерять контакт с твоими глазами! Читаю по губам – ты мне приказываешь идти вперед. Я – повинуюсь. Шыырыык-шыырыык… я тебяяя люблююю… шыырыык-шыырыык… я тебяяя люблююю… шыырыык-шыырыык… я тебяяя люблююю…

***

Уйти бы в Сон, чтобы слышать и видеть Рай вокруг себя. И Тебя. Подвижность внутри меня создает Суету. Какой долгий Путь мы проделали, чтобы снова потерять друг друга. За окном смеется клоун. Нет, не клоун – это в листьях платана трепещет фонарный свет. Отпускаю тебя. Оставь свет в прихожей. Я боюсь просыпаться в темноте… без тебя…

Вайнах, №8, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх