Эльбрус Минкаилов. Рассказы.

Сожаление

Рассказ

Погибшим в Великой Отечественной войне
дяде по отцу Алаудину и дяде по матери Рамзану…

Харон, двоюродный брат моего отца, 80-летний старик, расслабившись, сидел на мягком диване. После смерти отца в нашей семье он был главным и в радости, и в горе. Хотя он и не был самым старшим, все же взвалил на себя это бремя – ношу на свои плечи всегда водружает тот, кто в силах ее нести…
Седая голова, лицо в морщинах…
Голос его был тихим, словно утомленным жизнью, но я все же слышал каждое его слово.

Я зашел к ним, узнав, что он вернулся из Москвы. В последние годы он стал частенько болеть. Разговор его все время прерывался глухим кашлем… Это раны войны давали о себе знать. Чтобы извлечь осколки, прооперировали его тогда быстро: что смогли, удалили, оставив кое-что внутри, зашили, словно латая… Больше всего его беспокоили осколки, оставшиеся в легких: стоило чуть простыть, как они валили его в постель… С тех пор, как его ранило, прошло больше 60 лет. Тогда, едва встал на ноги, выписали из госпиталя, сначала на несколько дней отпустили домой, затем, не задерживая, опять отправили на фронт. Он был молод, а потому мог вынести все…

Спустя годы раны не позволяли забыть о себе…

…Харон всю свою жизнь был уважаемым человеком, на хорошей работе. Даже выйдя на пенсию, вплоть до этих войн, он не переставал трудиться. Свое здоровье всегда старательно оберегал, не жалея средств и времени: почти ежегодно ездил в санаторий, лечился в лучших клиниках и больницах.
Вот и сейчас, в год 60-летия Победы, на выделенные государством деньги был в ЦКБ и в санатории «Барвиха»…
– Кажется, я простыл в поезде, – сказал Харон, когда очередной приступ кашля его отпустил, – как будто назло, в вагонах было то жарко, то холодно…

…Я и раньше подолгу беседовал с ним. Обладая хорошей памятью, он был интересным рассказчиком. В свое время я не записал то, что рассказали дед, его двоюродные братья, даже отец. Пока я бегал туда-сюда, думая, что еще успею, они ушли из жизни один за другим…
Я всегда просил Харона рассказать о войне, – он прошел Финскую и Великую Отечественную. Не знаю почему, но как-то, прервав плавно текущий разговор, я спросил его:

– Дядя, ты многое видел, многое пережил… О чем же ты более всего сожалеешь? Что более всего печалит тебя из всего, что ты испытал?
Слегка откинувшись, он задумался. Было заметно, что эти размышления давили на него, воспоминания стали для него тяжелым грузом…
Словно собравшись с силами, он, глубоко вздохнув, заговорил…

…Это было в самом начале войны, точного дня я уже не помню… Наш полк стоял в Прибалтике… Со мной был односельчанин Ахмед… Других чеченцев, насколько я знаю, не было. В нашем распоряжении были 45-милиметровые пушки. В первые же дни войны стало понятно, что полк находится в крайне бедственном положении: не хватало снарядов, еды… Немецким танкам не было счета… Многие из них мы уничтожили, но им все еще не было конца и края…Нас поставили, чтобы оказать им сопротивление… Снаряды в расчетах заканчивались… Танки на ходу переезжали через пушки, давя их и не успевших убежать солдат…

На третий день войны спустившаяся мгла скрыла оставшихся в живых, мы отступили в сторону леса… Немцы бесперебойно вели минометный и пушечный обстрел… Когда мы пробирались сквозь лес, рядом раздался ужасный взрыв… Два следующих снаряда упали чуть в стороне от нас…
Я был цел, серьезных ранений не получил… Поднявшись, отряхнул с себя землю и стал осматриваться, чтобы узнать, что с товарищами…

Несколько неподвижно лежали неподалеку… В первую очередь я позвал Ахмеда, но, видимо, он меня не услышал… Через некоторое время по одному или двое подошли оставшиеся в живых сорок шесть человек. Ахмеда среди них не было.
…Я нашел его лежащим под большим деревом. Он был тяжело ранен.
– Харон, я… не смогу идти дальше… Дома расскажешь… как это произошло… – с трудом произнес он, чуть придя в себя.
– Ахмед, мы будем держаться вместе… Немного отдохнем и двинемся к нашим. Я понесу тебя на спине!

Он через силу улыбнулся.
– Все кончено… Позвоночник сломан… Даже шевельнуться не могу, не то чтобы встать на ноги… Не трать свои силы, уходи… Оставь меня здесь, дав одну гранату…
– Перестань… Я тебя не брошу. Мы пойдем вместе…
Ахмед попробовал привстать, но с леденящим душу криком упал лицом к земле.
– Ахмед! Ахмед! – позвал я, бросившись к нему, но он не откликнулся.

В предрассветный час он пришел в сознание. Когда я взваливал Ахмеда на себя, он опять попросил оставить его. Мы довольно долго шли по лесу… Мне было тяжело тащить Ахмеда и наше оружие, но оставить его я не мог. Я боялся, что, остановившись, не буду в состоянии снова встать…

Мы дошли до какой-то дороги. Лес закончился. За дорогой было нескошенное поле. От легкого дуновения ветра высокий золотистый ячмень колыхало, словно морские волны… Я вспомнил наше село… До армии часто, когда не мог заснуть, бродил с приятелями вдоль Терека; затем, расположившись на хлебном поле, начинавшемся недалеко от берега, мы вели до рассвета неспешные разговоры, глядя на падающие, сгорая, звезды… Ахмед тоже бывал с нами…

…Мы остановились, оглядываясь кругом… Вскоре послышался шум… Он стал усиливаться… Потом показалась длинная танковая колонна… Она напомнила мне ужасного огромного дракона, железного дракона, он приближался, кривляясь и покачиваясь из стороны в сторону, вселяя в сердце страх…
– Быстрее! Перебегайте дорогу! – прозвенел голос командира.
С Ахмедом на спине, собрав последние силы, побежал и я. Мы скрылись в ячменном поле.
– Не останавливайтесь! На дороге немцы заметят наши следы. Нужно, как можно дальше отойти от дороги! – простирая вперед руку, прокричал командир.
У нас не было оружия, чтобы принять бой, патроны закончились, только пустые стволы винтовок…

Товарищи ушли, оставив нас с Ахмедом. Он был в сознании, но очень устал. Каждое слово он с трудом выталкивал из себя:
– Уходи, Харон… Ты можешь спастись…

…Мы лежали, глядя на небо… Светило солнце, летнее солнце… Оно не грело так же сильно, как у нас дома, но все же… Легкие, словно вата, белые облака висели на небе, как снежные островки на горном хребте, когда по весне тает снег… Положение было очень тяжелым… Сорвав свисающий ячменный колос, касающийся лица, я растер его обеими руками… Дунул на отделившуюся от колоса труху и съел зернышки ячменя…
…Остановившись, немцы стали искать нас и подожгли хлебное поле. Несколько танков из этой огромной стаи остановилось, направив свои длинные стволы в нашу сторону…
Вокруг них кружились немцы, ведя какие-то разговоры и посмеиваясь… Мне казалось, что ветер, дувший с той стороны, доносил до нас их разговоры… Потом они, вроде бы, затихли, приняв какое-то решение, сели в танки, и те тяжелой поступью ринулись в нашу сторону…

– Уходи… – не говоря больше ни слова, Ахмед из последних сил толкнул меня…
Я побежал по следам, оставленным товарищами, за ними… Подсушенное солнцем поле горело… Огонь распространялся быстро, ветер раздувал его… Казалось, пламя гонится за мной…
Танк остановился на том месте, где мы лежали с Ахмедом…С него выскочили вооруженные солдаты… Раздался взрыв гранаты… Затем танк, чуть шевельнувшись, подался вперед, остановился и стал кружиться на месте…
Я все понял…

…В живых нас осталось с десяток…. Опять встали в строй… Война затянулась… Случались ранения, ежедневно теряли друзей… Но на этой войне мне не выпал смертельный жребий, я выжил…

Сожаления… Сожалений осталось много, но большего, чем о том, что я оставил Ахмеда на ячменном поле, у меня нет… Я и родственникам его не рассказал… И тебя прошу, пока я жив, никому не говори об этом… Мне и так тяжело… Если его близкие узнают, что я спасся, бросив его на поле битвы, я буду опозорен… Но то, что тогда у меня не было другого выбора, известно Всевышнему, представшему пред Ним Ахмеду и мне, чей час уже совсем близок…

Долго сидел он, словно листая картины прошлого, глядя на стену напротив, не произнеся больше ни слова, погруженный в свои мысли. Тогда я не понял: рассказав мне это, он облегчил свою сердечную ношу или, напротив, груз стал еще тяжелее? Я и сейчас этого не знаю…

… Спустя несколько дней после этого разговора болезнь свалила Харона… Тело, искромсанное войной, сердце, разрываемое противоречиями жизни, не выдержали…

2006 г.

Праздник, испорченный воспоминаниями

Рассказ

Всеобщее веселье продолжалось вот уже несколько дней, конец года совпал с завершением рабочей недели. В последний вечер уходящего года все свидетельствовало о скором приближении праздника: освещенный разноцветными огнями иллюминации центр города; нарядные высокие, в игрушках, ели на главных улицах и площадях; шустрые фотографы вокруг них; одинокий Дед Мороз без своей постоянной спутницы; вспышки и треск петард и хлопушек; люди, спешащие с базара домой с сумками, полными продуктов и напитков для новогоднего пиршества, на остановках бросающиеся, словно в атаке, навстречу каждому автобусу или такси.

Для Эмина же этот день не был праздничным, особенно с 1994 года.

………………………………………..

В его жизни и раньше случалось так, что праздники оказывались безнадежно испорченными. Так, в шестом классе он наотрез отказался выучить стихотворение к 23 февраля, ко Дню Красной Армии и ВМФ.
– Не буду учить! Это не праздник!
– Эмин, дорогой, что ты говоришь? – поглаживая его по головке, сказала Вера Алексеевна. – Мы должны подготовить вечер. Лучше тебя в классе никто не декламирует! Я даже хотела, чтобы ты прочитал стихи собственного сочинения…
– Это не праздник!.. – крикнув, как можно громче, он стремглав покинул класс.
– Эмин!

Выйдя следом за ним и остановив в коридоре, учительница стала задавать вопросы.
– В этот день выселили чеченцев!.. – вырвавшись из ее рук, Эмин убежал.
…Вера Алексеевна была молодым педагогом, направленным в их село по распределению после окончания Краснодарского пединститута. Она жила у старшей сестры Эмина. Вернувшись после работы домой, учительница долго беседовала с ней. После об этом инциденте она никогда не напоминала мальчику, однако стала уделять ему больше внимания, помогала готовиться к урокам, давая разные книги…

………………………………………..

У него были свои праздники, которые он выбрал сам…

……………………………………….

12 лет назад, 31 декабря 1994 года, новогоднее празднество навсегда утратило для него свое очарование. Пережитое им в тот день не забудется так легко. Истинный лик войны с ее жестокой неразборчивостью, безжалостностью, бесчеловечностью впервые открылся ему тогда… В тот день, в ту ночь, в последующую неделю, проведенную в городе, он бесконечно жаждал тишины… Ему казалось, что этим состоянием охвачен каждый… Его единственная дочь, ей было 5 лет, заткнув пальчиками уши, чтобы не слышать выстрелов и разрывов снарядов, падала на пол…

Она до сих пор не оставила этой привычки…

Долго стоял Эмин, погруженный в свои раздумья, хотя и понимал прекрасно, что места в автобусе или маршрутке ему не получить в порядке очереди, тем более никто не пропустит его вперед, оставалось только настойчиво протискиваться сквозь толпу. Впрочем, он никуда не торопился, но становилось все холоднее, было ветрено, слегка падал снег… До его жилища отсюда было всего минут двадцать пути. Решив, что лучше пойти пешком, чем стоять здесь, он направился в сторону дома.

…На улицах было многолюдно: подобные ему, решившие, что своим ходом доберутся быстрей; молодежь, как обычно, слонявшаяся без дела; милиционеры, несущие свою службу… Эмин никого из них не знал в городе, как всегда, каждый был сам по себе, не обращая внимания на других… Он уже почти дошел до своего дома, как встретил знакомого:

– Ассалам алейкум! Поздравляю тебя с Новым годом! Пусть все плохое унесет уходящий, а все самое лучшее случится в наступающем!.. Желаю этого тебе и твоей семье! – пожал Эмину руку и, видимо, посчитав, что этого недостаточно, крепко его обнял. Было заметно, что, не дожидаясь, когда стрелки достигнут двенадцати, сосед заранее стал отмечать.
– Ва алейкум ассалам! Тебе я тоже желаю добра!.. – отпустив руку, Эмин высвободился из его объятий.

– Ты еще не приступил к празднованию?
– Нет, я только что освободился с работы…
– Пойдем ко мне! Все, что нужно, у меня есть!
– Спасибо, надо зайти домой…
– Ладно, тогда чуть позже!
– Хорошо.
Сосед увлекся разговором с кем-то еще, а Эмин, отойдя чуть в сторону, остановился. Перед ним предстала иная картина, страшная картина, виденная 12 лет назад…

…………………………………………………….

За тем поворотом горел подорванный танк, порой слышались разрывы снарядов, оставшихся в нем; чуть поодаль стояли уже сгоревшие автобус и машина, словно присевшая на корточки…
Из окон квартир, расположенных вдоль дороги, на улицу вырывался огонь, валил дым… С центра города доносился шум войны; указывая дорогу, ведущую к смерти, рассекая ночное небо светящимися пунктирными линиями, летали во всех направлениях трассирующие пули. Людей не было видно, лишь изредка, дойдя до отчаяния, не понимая происходящего, как и Эмин в то время, прятавшиеся от всесторонних массированных обстрелов, некоторые выходили на улицу, чтобы взглянуть, что же творится вокруг, что же будет…

………………………………………………

…Его размышления прервала пулей проскочившая рядом с ним машина…
«Как не похож он на мужчину, которого он видел тем вечером… Кажется, ему могло быть лет 50-55…
Толкая небольшую алюминиевую тачку на надувных колесах, он вез труп, лицо которого, как и тело, было скрыто белой простыней; мужчина шел по центру дороги один, ни на что не обращая внимания… Казалось, мир его рухнул, большего горя для него уже быть не могло…
Неужели это был его сын?..
Или брат?..
Может, друг?..
………………………………………………

Эмин, наконец, дошел до дома, было уже достаточно темно, но свет, льющийся из окон и уличных фонарей, ярко освещал двор.
Подходя к своему подъезду, он внезапно остановился. Ему показалось, что на земле, припорошенной снегом, он видит алое пятно.
Двенадцать лет назад здесь раздался такой мощный взрыв, словно весь мир взлетел на воздух; спустя некоторое время после того, как шум стих, Эмин вышел на улицу и увидел на этом самом месте своего соседа… Видимо, осколок мины настиг его в тот момент, когда он бежал к дому: мужчина лежал, простерев руки к дверному порогу, до которого оставалось всего два-три метра… А вокруг него от расплывшейся крови таял слегка припорошивший землю снег…

На следующий день, дождавшись, когда обстрел стихнет, жильцы похоронили соседа, а место его гибели Эмин засыпал песком, полностью покрыв лужу крови. Спустя несколько часов он увидел, что кровь, впитав в себя песок, проступила на поверхность. Эмин снова еще более тщательно засыпал ее песком…
Тогда и после, в любое время года, днем или ночью, проходя мимо, ему казалось, что он видит это пятно крови. Чтобы случайно не наступить на него, Эмин обходил этот участок… Эту кровь было невозможно забыть, ведь она пролита здесь, ее не смыть…

………………………………………………….

…А на улице раздавался веселый шум, слышались взрывы петард и хлопушек, разноцветные вспышки праздничного фейерверка освещали окрестность…

«Хорошо, что люди так скоро забыли эти тяжелые дни, хорошо, что они так искренне радуются мирной жизни… однако… Разве не те люди живут здесь, что и тогда?.. Или из тех, кто двенадцать лет назад, испытал этот кошмар, никого уже не осталось? Вроде бы прошло не так много времени, чтобы выросло следующее поколение…» сомнения кружили в его голове, когда он входил в дом…

…Эмин включил телевизор. На всех каналах шли концерты: певцы, юмористы, танцоры, политики… Среди них были и те, что тогда, двенадцать лет назад… В то время им было безразлично происходившее в Чечне… Они выполняли свою работу. Тогда, сейчас… Погружали в сладкие сны тех, кто готов был обмануться…

г. Грозный
31 декабря 2006 – 1 января 2007 г.
Перевод с чеч. Л. Довлеткиреевой.

Вайнах №5-6, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх