Саламбек Алиев. «Быть тверже неприступных гор»

Поэты ходят пятками по лезвию ножа

И режут в кровь свои босые души.

В. Высоцкий

Биографии чеченских писателей первой половины ХХ века во многом носят трагический характер и являются зеркальным отражением судьбы чеченского народа того периода: расстрелы, ссылки, лагеря. Родоначальники чеченской художественной литературы Саид Бадуев, Ахмед Нажаев, Абди Дудаев, Шамсуддин Айсханов были расстреляны. Халид Ошаев, Магомет Мамакаев, Саид-Бей Арсанов, Магомед-Салах Гадаев и другие прошли через застенки тюрем и лагерей ГУЛАГа. А про всех остальных стоит сказать, что они испытали на себе все тяготы и лишения депортации 1944-го года, когда вместе со всем чеченским народом были на долгих тринадцать и более лет оторваны от родного края, где, собственно, свое рождение на свет отметило следующее поколение чеченской интеллигенции. В числе тех, кому довелось пережить со своим народом не только ссылку в Среднюю Азию, но и ужас сталинских лагерей, находится и Арби Шамсуддинович Мамакаев.

Имя Арби Мамакаева широко известно в нашей республике. Еще со школьных лет мы помним его гордое, открытое лицо с учебников хрестоматии по чеченской литературе. Но, поистине, «большое возвращение» чеченского поэта и писателя в лоно родной литературы приходится наблюдать в последние десятилетия.
Творческий путь Арби Шамсуддиновича начинается с публикации в 1934 году стихотворения «Рабфак». Как известно, рабфаками в СССР называли учреждения народного образования, которые подготавливали рабочих и крестьян для поступления в высшие учебные заведения. Несмотря на то, что в наши дни многими читателями данное стихотворение может быть воспринято как некая дань «идеологической моде» страны, которая небывалыми темпами строила социализм и в которой каждый норовил воспевать героический труд советских граждан, стихотворение «Рабфак» можно отнести к одной из главных тем в творчестве поэта – теме любви к Родине, чеченскому народу. Шестнадцатилетний Арби Мамакаев искренне славит рабфак, понимая, что он открывает возможности учиться простым представителям его народа, который в те годы в основной массе своей был безграмотным. Будучи еще сам юношей, он осознает, что приоритеты просвещения, науки, литературы являются главенствующими в процессе национального самосознания и призывает чеченскую молодежь учиться.

Ранние стихотворения еще не дают полную картину самобытности поэта, пока в них не прослеживается собственный мамакаевский почерк и стиль. Но буквально через шесть лет после публикации «Рабфака» выходит и первый сборник двадцатидвухлетнего Арби Мамакаева «Волны Терека» («Теркан тулг1е»). Здесь уже поэтический голос Мамакаева обретает собственную поэтическую силу и звучит такими лирическими нотками, таким напевом и мелодичностью, наполнен такими образами и красками, что без преувеличения можно заявить: Мамакаев расширил горизонты чеченского поэтического слова за доселе невиданные границы. Хочется отметить одну немаловажную деталь. Как известно, во многих текстах литературных критиков, а также в воспоминаниях друзей и коллег поэта встречается сравнение классика чеченской литературы с русским поэтом Сергеем Есениным. К примеру, Иван Голубничий в своей вступительной статье к книге избранных стихов Арби Мамакаева (Библиотека чеченской литературы. Арби Мамакаев, «Избранное», Москва, 2010) так и пишет: «Один только высокий титул «чеченского Есенина», подаренный Мамакаеву чеченской интеллигенцией, говорит сам за себя и, скажем прямо, дорого стоит. Этот титул также свидетельствует о подлинной харизме, которой Арби Мамакаев обладал в высшей степени…» Литературовед Хасан Туркаев в статье «Путь недолгий, но яркий» приводит слова известного советского барда и поэта-диссидента Александра Галича: «За буйный нрав и талант мы его называли «чеченским Есениным».

Но что, собственно, стоит за этими сопоставлениями? Мы уж точно понимаем, что речь никак не идет о внешних, физических свойствах двух поэтов. В голубоглазом, светловолосом, с миловидным выражением лица Есенине никак невозможно отыскать черты черноволосого и черноглазого Мамакаева. Ответ на этот вопрос, на наш взгляд, надо искать в творчестве двух поэтов.
Для наглядности полностью приведем по одному из ранних стихотворений того и другого – «Вот уж вечер. Роса…» Сергея Есенина и «Вечер» Арби Мамакаева.

Вот уж вечер. Роса
Блестит на крапиве.
Я стою у дороги,
Прислонившись к иве.

От луны свет большой
Прямо на нашу крышу.
Где-то песнь соловья
Вдалеке я слышу.

Хорошо и тепло,
Как зимой у печки.
И березы стоят,
Как большие свечки.

И вдали за рекой,
Видно, за опушкой,
Сонный сторож стучит
Мертвой колотушкой.

В стихотворении Есенина, как нетрудно догадаться, описан вечерний деревенский пейзаж на своей малой родине. А теперь обратимся к кавказскому вечернему пейзажу в исполнении Мамакаева:

Терек, бурливый Терек!
Зелен пологий берег.

Скрыт островок высокий
Зарослями осоки.

Горлица в роще стонет.
Ястреб в лазури тонет.

Тучка плывет несмело.
Солнце, пылая, село.

Девушка в платье длинном
Сходит к воде с кувшином.

Катятся волны мимо.
Вышел джигит к любимой.

Долго бродить влюбленным
По берегам зеленым,

Прошлое вспоминая,
Радуясь дням грядущим.

Стелется мгла ночная,
Смотрит в глаза идущим.

(Перевод А. Тарковского)

Рискнем назвать два этих произведения стихотворениями-настроениями, где суровая кавказская природа с бурливым Тереком, несмотря на географическую протяжность и климатические особенности, по своему душевному накалу и грустной мелодичности перекликается с есенинской песней средней полосы России. Язык Мамакаева по своему художественно-выразительному богатству близок к языку Есенина. У Есенина сравнение берез со свечками: «И березы стоят, как большие свечки». У Мамакаева олицетворение приближающейся ночи: «Стелется мгла ночная, смотрит в глаза идущим». У Мамакаева «горлица в роще стонет», у Есенина в следующих стихотворениях из того же раннего цикла «плачут глухари» и «плачет где-то иволга». Также у обоих поэтов пейзажная лирика сопряжена с любовной.
Но некий стилистический разрыв между двумя поэтами наблюдается уже в гражданской лирике, где Мамакаева можно в большей степени назвать певцом революции, чем Есенина.

Чтобы к нам приблизились дали,
Умирали наши отцы,
Знамя красное подымали,
Истекая кровью, бойцы.

Мы от имени двух народов,
Всенародным огнем горя,
Славим знамя наших походов, –
Знамя славное Октября.

(А. Мамакаев, «Наш путь». Перевод А. Тарковского)

И скепсис Есенина по поводу революционной романтики в стихотворении «Возвращение на родину»:

…И вот сестра разводит,
Раскрыв, как Библию, пузатый «Капитал»,
О Марксе,
Энгельсе…
Ни при какой погоде
Я этих книг, конечно, не читал.

Ранний Мамакаев оптимистичен, воодушевлен грядущими переменами, радуется новой жизни. С поздним Есениным как раз наоборот. И этот контраст ярко бросается в глаза читателю в вышеупомянутом произведении русского поэта. «Возвращение на родину» – это тоскливое путешествие в прошлое. И поэт как бы предчувствует, что это путешествие последнее, прощальное. Свое же «возвращение на родину» есть и у Арби Мамакаева. Это стихотворение «Нижний Наур», где сюжетная линия пересекается с есенинским произведением – лирический герой также возвращается в родное село, но уже с другим настроением. Герой Есенина, переступив порог родного дома, готов разрыдаться:

…И я опять тяну к глазам платок.
Тут разрыдаться может и корова,
Глядя на этот бедный уголок.

И совершенно другими глазами Арби Мамакаев окидывает родные места:

Я на Терек и на стены
Сакли нашей вновь гляжу,
И большие перемены
Я в Науре нахожу.

В новой праздничной одежде
Ты еще светлей, чем был.
Я тебя сильней, чем прежде,
Взрослым сердцем полюбил.

(Перевод А. Тарковского)

Стоит отметить, что в ранние советские годы чеченская литература находилась в колыбели и многие жанры только-только осваивались чеченскими писателями и поэтами. К примеру, в поэзии жанр поэмы тоже находился в зародыше. Да, конечно, к этому времени были написаны и «Чабан» Ахмеда Нажаева, и «Петимат» Саида Бадуева, и «Хава» Шамсуддина Айсханова, и поэмы Магомета Мамакаева. Но с появлением в 1940 году поэмы Арби Мамакаева «Аслага и Салихат» чеченская поэма приобретает еще более выверенную сюжетно-повествовательную организацию, где гармонично сходятся эпическое и лирическое начала. Позже Арби Мамакаев доработает эту поэму по форме и по объему и выйдет она уже под названием «В горах Чечни».

Многие из молодых литераторов и даже ровесников Арби Мамакаева учились у него поэтическому ремеслу. В числе них Билал Саидов, Хас-Магомед Эдилов, Шима Окуев. То, с каким мастерством Арби Мамакаев вводил в чеченскую поэтическую речь различные художественные приемы и новые художественно-выразительные средства отмечалось и критиками, и коллегами поэта. Ассонансная и диссонансная рифмы, различные виды звукописи, в частности аллитерация, лексические и синтаксические средства выразительности широко представлены в его творчестве. К примеру, в одном из своих последних стихотворений «Сердцу» Арби Мамакаев широко применяет средства звукописи – аллитерацию, ассонанс и диссонанс. Удачное применение этих же приемов мы наблюдаем и в поэзии Шимы Окуева, который считал Мамакаева одним из своих учителей в литературе. Но с сожалением приходится констатировать, что зачастую при переводах на русский язык все эти жемчужины поэтической речи теряются.

Арби Мамакаев прожил недолго – неполных сорок лет. В таких случаях принято говорить: «ушел в самом рассвете сил». Но, несмотря на молодой возраст, силы и здоровье его были подорваны. В детские годы остался сиротой, в дальнейшем личная трагедия сливается с трагедией народа – трагедией, в которой на долгие годы предрешено было отбиваться единственному страшному ритму: ссылки да пересылки, тюрьмы да лагеря. Но дух поэта не был сломлен, как и дух его народа.
В мировой литературе немало писателей и поэтов, труды которых умещаются в один том: Гомер, Тютчев, Эдмон Ростан, Грибоедов… Литературное наследие Арби Мамакаева тоже небольшое и тоже можно собрать под одной обложкой. Помимо поэзии, здесь найдется место и прозе, в том числе и замечательной повести «В родной аул», драматургии и публицистике. Но это тот редкий случай, когда на каждой странице, в каждой строчке, в каждом слове вещает дух чеченского народа и как завещание потомкам звучат слова поэта:

Что знаем мы о старине,
О том, как жили наши деды?
Какие мудрые заветы
Они оставили Чечне!
Их научила мать-природа
Быть тверже неприступных гор.
Всего милее им – свобода,
Всего страшнее им – позор.

(«В горах Чечни». Перевод Э. Балашова)

Вайнах №4 печатная версия, №12 электронная версия

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх