05.05.2015

Анна Косаревская. Сказки Белого Ворона. Главы из повести.

Косаревская222Родилась в 1984 году в г. Майкоп, где и проживает по настоящее время. Творческая биография: 2009 г. – лауреат конкурса молодых литераторов г. Майкоп «Созвездие». 2010 г. – участник III совещания молодых писателей Северного Кавказа в п. Домбай. 2012 г. – именная премия Республики Адыгея для людей с ограниченными возможностями в области культуры и искусства. 2014 г. – VII совещание молодых писателей СК в Ингушетии. Публикации: журналы «Вайнах», «Литературная Адыгея», журналы всероссийского общества слепых – «Диалог», «Наша жизнь». Книги – «Сказка о старом доме» (2011 г., издание Адыгейской Республиканской спецбиблиотеки для слепых), «Сказки Белого Ворона» (2014 г., Адыгейское республиканское книжное издательство). По образованию – педагог-психолог, род занятий – общественная деятельность, заместитель председателя местной организации общества слепых г. Майкоп.

Часть первая

Дудочник

Мой флейтист желает
Легких музык смерти…

Флейта то плачет, то заливается смехом – рыжий клоун на подмостках, хохочущий через боль, через слезы на потребу чванной публике. Звуки ее вьются в воздухе, дробясь на осколки нот, падая солью ночи на мой балкон.
Я тебя не вижу, мой анонимный возмутитель спокойствия. Я тебя не знаю. Ты просто музыка, прокравшаяся в мою душу из неведомого.

Может, ты престарелый лысенький музыкант, несостоявшийся в жизни и изливающий по ночам душу в спящий, равнодушный к боли, город.
Или так: подающий надежды молодой солист оркестра, которого бросила возлюбленная, и лишь печальные трели флейты, спасают тебя от взрыва. Как лопается перекачанный гелием воздушный шарик, так и твое раненое самолюбие рвет тебя на кусочки.

А может, ты девушка, и ты ушла от неудачника-оркестранта. Ни денег, ни перспективы, нечего ловить. И теперь победным маршем плывет музыка свободы по ночному воздуху.
Птицей летят ко мне миноры и мажоры, плетется ткань музыки. То бледные хрипы, глухая тоска. И вдруг все выше и выше, звонче, и уже солнечный ветер гуляет по комнатам, заигрывая со сквозняками. Шелест волн слышится мне, и гул прибоя.
Играют где-то рядом, совсем близко. Ночь так тиха, что кажется, будто дурной музыкант, вообразив себя Ромео, стоит под окнами моего второго этажа.

Тянет холодком, я стягиваю с кресла плед, укутываюсь хорошенько. Кофе остыл и уже не греет. Теплота сейчас лишь в музыке. Солнце Кубы и лимонная горечь Марокко.
Завтра я спущусь вниз, к бабушкам-кумушкам на лавочку. Они, гордые архивариусы дворовых судеб, знают все. Медленно, рекой семечковой шелухи, плывет перед ними жизнь. Все напоказ – тихая пьянка дворника, скоротечные подростковые романы, свадьбы и похороны.

Уже готова легенда для отвода глаз, жадных до чужих историй. Мне срочно понадобился учитель музыки, такая вот девичья блажь. Лучше из соседей, ведь вечером плохо с транспортом.
А если мой музыкант из пришлых? Загулялся до ночи, опоздал на все, что можно и решил переночевать в первом попавшемся дворе… Уйдет с рассветом, с первыми проснувшимися автобусами, унесет с собой музыку!
И больше никогда…
Мгновения бусинками скользят по нити времени. Их так мало, ничтожно мало. Секунды становятся прошлым, покидают меня.

Не хочу и не могу терять настоящее. Рывком поднимаю себя, нашариваю в темноте прихожей домашние шлепанцы и как была, в халате, белым призраком вылетаю в дворовый колодец.
Как крыса, иду на зов волшебной дудочки. Я его не вижу, но уже знаю.
Двор пуст и неприкаян. Он дремлет, сбросив с себя дневной гомон, подобный большому тихому животному.

Фонарь над подъездом потушен, иду по памяти, выстраивая в голове картинку. Здесь вишневое дерево, за ним лавочка, дальше должна стоять беседка, где и сидит мой флейтист.
Вдруг музыка прерывается. Только сейчас была, пели заморские птицы, и нет ее уже.
Я стою во тьме и тишине – оглохшая, ослепленная накатившей безмолвной ночью.
Шорох гравия. Легкие, плавные шаги за моей спиной.
– Я тебя слышу, – говорю я.

– Я ждал, – слышится в ответ. У него хрипловатый, с теплым тембром голос. Совсем не похоже на флейту, скорее нижние ноты саксофона.
– Кто ты?
– Сказочный крысолов, выманивающий девушек из теплой постели. Впрочем, я знаю, что ты все равно не спала.
Я не вижу его лица, но это не имеет значения. Есть голос, звучащий теперь вместо музыки. И это хорошо, ведь недосказанность флейты заменили простые и ясные слова.
Он подходит ближе, я уже чувствую его теплое дыхание. Делаю шаг вперед. Не хочу пока, чтоб он прикасался, растягиваю сладкую истому тайны.

– Ты меня знаешь, – говорит он уверенно. – Я скоморох, дудочник, паяц. Я был всегда рядом с тобой.
– Хочу тебя увидеть!
– Для этого нужно немного – подняться на второй этаж, отпереть дверь и поставить на плиту чайник. Все очень просто.
Он смеется, затем оказывается передо мной и берет за руку. Уже знакомая теплота окутывает меня.
Теперь все равно, кто он – бомж, альфонс или загулявший ночной кутила. Все встало на свои места, будто так и надо.

Под тусклой лампочкой на площадке первого этажа я украдкой смотрю на него. Мельком, будто случайно, чтобы не нарушить правила игры. Невысокий, худой, одет прилично. Белая рубашка, джинсы. Ничего примечательного.
И уже в дверном проеме наталкиваюсь на взгляд. Глаза цвета прозрачного, с голубизной, льда. И вдруг чувствую этот лед в себе, будто с маху прыгнула в зимнюю прорубь.
Меня начинает колотить, внутри рождается крик и замирает на губах. Выпустить его – значит натравить на себя соседей, их назойливое внимание. Вот, мол привела к себе мужика, а теперь скандалит, спать не дает нормальным людям.
Я молча пропускаю его вперед себя в квартиру, поворачиваю ключ в замке, вешаю на гвоздь над дверью.

– Ты кто? – спрашиваю я.
– Не все условия выполнены, забыла последнее.
Иду на кухню, журчит вода в кране, гремит металлическая крышка чайника. Это тоже музыка, только другая, кухонно-будничная.
Он смотрит на меня пристально, смутные очертания порога тайны видятся в его глазах.
– Ты меня знаешь, – повторяет он. – Ты всегда была упрямой и не хотела знать очевидного. Хотя… я бы не выжил без этого тогда, на берегу. Вспоминай, моя девочка.
Я смотрю на ровный желто-голубой огонек под донышком чайника и вижу другое пламя. Белый кафель над плитой меняет фактуру, становится прозрачнее, сглаживаются уголки квадратов…

Костер – живой, стреляющий языками пламени – жжет мне руки. Оранжевые струйки на белом снегу – и снег растекается водой, медленно умирая под натиском огненной пляски!
Позже я попрошу Друга нарисовать это, даже принесу ему рыжей глины с речного берега. Он разведет ее звериной кровью, возьмет кисточку с хвоста дикой козы и будет творить – так долго, что позабудет про сон и еду. Большой белый камень покроется красноватыми узорами – охотники, стерегущие жертву, олени, костер… женская фигура, склонившаяся над ним. И Город в облаках – манящий, недоступный, потерянный навсегда.

Мне рассказывал про него Нойда – полусумасшедший старик. Он редко кого подпускал к себе, меня же привечал с детства, гладил по головке, подкармливал. Некоторое время, после гибели родителей, я даже жила у него. Потом, когда появился Друг, нам понадобилась отдельная землянка.
Я нашла его на берегу – белое, цвета снега лицо, небесные глаза под ледяными веками. Он лежал ничком, голый, окровавленный, губы его шевелились – то ли зов, то ли молитва.
– Ты кто? – чужих надо бояться, так меня учили с детства. Чужие – беда, за одним придут сотни и съедят наше мясо, заберут женщин, а мужчин перебьют.
Но найденыш мой был без памяти, и что-то лопотал безумными губами… Потом, уже поправившись, он сказал свое имя – длинное, сложное. Чужое… Так и остался он для меня просто Другом!

А тогда… Он приоткрыл глаза – два ледяных осколка. И лед этот, прозрачный, с самых высоких гор, вдруг пророс в мое нутро. Меня начал бить озноб, с ним пришла боль, раздирающая тело. Поняла сразу – его боль, его смерть пришла ко мне и живет теперь внутри, и не уйдет. На двоих одна теперь – смерть, и жизнь тоже одна.
Как волокла его к селению – не помню… Только смерть смеялась внутри меня, и весело звенели ее браслеты из детских косточек.
Старик увидел нас издали, замахал руками призывно. Высокий, сухой, как сосна, стоял он на обрыве над рекой.

Найденыш мой приоткрыл глаза – уже не лед, но мутная слюда под веками. Сказал слово на чужом языке. Старик понял, ответил кивком головы:
– У него спина перебита, не жилец.
– Врешь, старик, – я закашлялась, сплюнула сгустками крови.
– Ты зачем это сделала, девка? – И его не вытащишь, и сама в землю уйдешь!
– Что сделала? – я никак не могла понять, о чем он… бредни… да и все равно, только бы не подпустить ближе, отпугнуть смерть – хохочущую, танцующую на хрустящих осколках черепов…

Я открываю глаза. Чайник клубится белым паром, мой музыкант сидит лицом к окну и рассматривает ночь в упор.
– Я тогда умер. Пуповина порвалась, понимаешь?
– Ты же сам ушел из Города, вот и возмездие. Нечего вам делать в этом мире. Не выживаете…
Память о давней жизни среди северных снегов начала возвращаться, и с ней вернулась боль. Там, в белой бесконечности, таяла цепочка следов моих. Там начиналась моя любовь, вернувшаяся нынешней ночью.
Друг достал из кармана рубашки флейту, начал высвистывать незатейливый мотивчик.

Старик долго выхаживал его, только по весне – чахлой, холодной, начал мой найденыш подниматься с постели. Выползал по стеночке на порог землянки, брал в руки костяную дудочку. На ее звук слетались птицы, свистом разгоняя остатки зимней хмари.
Я садилась рядом, слушала и мечтала о том времени, когда он будет играть лишь для меня. Странная ниточка связала нас – то, что проснулось во мне на берегу, росло, подобное младенцу в чреве матери.

Кашель – глухой, утробный, остался со мной навсегда. Это было мое жертвоприношение, часть сделки со смертью, оставившей его мне.
К лету он совсем окреп, мы переселились в отдельное жилище. Не было между нами особых разговоров, все было просто и легко. Он рыбачил и ходил бить зверя вместе с нашими мужчинами. Я стряпала, убирала в доме, чинила сети…

А потом он ушел. Сказал только:
– Нельзя мне сидеть на одном месте. Попробую вернуться в Город, если не получится – приду к тебе.
– Возьми меня с собой, – только и могла вымолвить я.
– Нет, не для тебя наш мир. Не растет северная ягода на юге.
Старик лишь хмыкнул, не сказал ничего. Дождался северного сияния, вытащил меня на пригорок. Ткнул пальцем в складчатые занавеси света:
– Гляди внимательно.

Небеса мерцали красным, зеленым, синим. Многоцветье выгнулось радугой, образовав ворота – будто вход в жилище богов.
– Теперь иди прямо туда, попробуй, – велел колдун.
Я сделала шаг, еще один, потом побежала. Все быстрее, пока видно Врата. На десятом шаге споткнулась об упругую преграду, упала на землю. Поняла все, и заплакала горькими слезами.
– Не быть вам вместе, он из другого теста слеплен, вот и весь сказ, – утешал меня старик.
Друг мой не вернулся, я с горя упросила Нойду взять меня в ученицы. Растирала ему травы, училась потихоньку наговорам и шепоткам…
После… через несколько лет память обрывается, бережет меня от неизлечимой раны в сердце.

Теперь он сидел рядом, живой и теплый. Можно было дотянуться рукой, дотронуться губами!
– Та старая легенда из Гаммельна… Это ведь ты увел детей из города? Пестрый дудочник, ну конечно же!
– Хранители не пустили меня в город, – он грустно улыбнулся. – отправили обратно в ваш мир. О, будешь ты светочем, негасимым факелом нести людям истину! Банальные, затертые слова, означающие лишь то, что я был навсегда испорчен земной реальностью. Она уже крепко пустила в меня корни, приковала к вашему лживому, погрязшему в пороке миру.
Ночь стекала черной смолой по оконным стеклам. Через несколько часов город проснется, забурлит жизнь человечья скоротечная, оживет дневной муравейник людской.

– Я и нес… Старался, как мог! Сначала крысы, после – дети. Кстати, одна крыса – белая с черным хвостом, увязалась за мной до ворот Города. Проскользнула потаенными крысиными ходами мимо хранителей, прижилась. Мудрое было животное, но у нее своя история.
– Зачем же было трогать детей? Ты надеялся вернуться с их помощью?
– Думаешь, это было один раз? Хранители регулярно устраивают такие акции. Свежая кровь, что должна влиться в их мудрое, но редеющее стадо. Только не все дети выживают – не климат. Порядок и покой, навечно скованные по рукам и ногам своей косностью жители. Детям воля нужна, простор.

– Ты поэтому меня оставил на земле? Боялся, что зачахну от тоски в твоем идеальном мирке?
Он не ответил. Подошел к окну, распахнул его настежь, свистнул в темноту.
Раздался шорох, белая птица села на подоконнике. Скосила на меня карий глаз.
Ворон – белоснежный, с синеватыми отблесками ночи на крыльях топтался на моем подоконнике. Глаза разные, один цвета еловой смолы, другой – синий, подобный спокойному морю.
– Карр, – сказала птица и перебралась на стол, подбирать остатки печенья из вазочки.
– И тебе здравствуй! – только и могла вымолвить я.
Друг погладил птицу по белой спине, почесал шейку. Та подставила бочок, по-кошачьи млея от ласки.

– Притворяется, это он умеет хорошо. Когда привыкнет, будет болтать без умолку, как попугай капитана Флинта!
– Он что, говорящий?
– Самый что ни на есть волшебный мудрый птиц! Это он меня позвал тогда в дорогу. Хватит, мол, штаны просиживать на печке. Хотя нет, печки у нас с тобой не было. Лишь очаг – живой огонь, домашнее тепло.
Птица посмотрела на меня изучающе, изрекла:
– Запертый сад – сестра моя, невеста, запечатанный источник. Поднимись, ветер, с севера, и принесись с юга, повей на сад мой, – и польются ароматы его!
После этого ворон вспорхнул на кухонный шкаф, повозился там, сунул голову под крыло и заснул.

Друг засмеялся:
– Спасибо, что не на древнееврейском! Это он тебе цитировал свадебную песнь Царя Соломона к возлюбленной. Старый шельмец!
– Значит, я ему понравилась?
– К черту этого циника! – Друг обнял меня, задышал в ухо. – Ты моя музыка, мои литавры и свирели, мой тайный сад. Как же я искал тебя, так долго, что потерялся сам в глуши веков.
– Зачем же уходил? – Забытое тепло разлилось по телу, он играл на мне, как на дудочке, творя музыку любви.
– Прости меня! Я обещал вернуться, и сдержал слово. Я честный скоморох!
– Тогда будет тебе наказание за грехи. Плата высока!
– Чего же потребует прекрасная дама?
Он опустился на одно колено, подобно средневековым рыцарям, и теперь глядел на меня снизу вверх.

– Все просто. Возьми меня с собой.
– Такая малость? У меня нет дома, нет постоянного пристанища, еще и куча обязанностей перед начальством. Да белый пернатый дуралей в придачу.
Птица на шкафу зашуршала перьями:
– А кар-рамельки я люблю лимонные. От ванильных несварение желудка.

Утром по дороге, ведущей из города, шла молодая пара. Мужчина наигрывал что-то на флейте, на плече у девушки сидела белая птица. Иногда они останавливались, брались за руки, шептались тихо.
Двое полицейских, что дежурили в тот день на трассе, переглянулись молча при виде парочки, понимающе кивнули.

Лишь когда влюбленные скрылись за поворотом, один сказал другому:
– Ну что, нашел-таки наш дудочник свою милую?
– На то мы и Хранители, чтоб помогать подобным дурням. А в Город он все-таки вернется, спорим на сто баксов…

Часть вторая

Утренний Ангел

***

Я никого не звал с собой в дорогу,
Но души тех, кто рвется в гости к богу,
Поют и плачут за моей спиной,
И в этом плаче – тихий голос твой.

Я – обрученный с тьмой, я обречен
Гореть и плавиться могильною свечой
Всем тем, кого дерзнул дыханьем опалить.
Ты ж – птица-лебедь. Птице – гнезда вить!

Так не спеши со мной на дно колодца.
Пусть эхо манит, дразнит и смеется,
Запутавшись в бетонных стенах гулких.
Тебе, мой друг, в другие переулки…

1

Мне снилась темнота. Покой и темнота – странная, до жути прозрачная. Сквозь нее виднелся коридор, полный теней.
Мужчины, женщины, дети. Глаза их мутны, как стоячая вода; так болото поглощает ручьевую песню, растворяет в себе текучую живую радость… И среди этого множества неподвижных зрачков вдруг – один взгляд… Призрачная толпа расплывается, ее уже нет, и в расфокусированном пространстве остается мне лишь это лицо! Слепок, слайд, черно-белое полароидное созвучие теней. Не живое, не мертвое – ирреальное зовущее нечто!

– Ты кто? – спрашиваю я.
В ответ – улыбка, сгусток света, вспышка. И он – а в том, что существо это, или тень невещественная, мужского пола, нет сомнения – он удаляется обратно в серую массу мертвых глаз.
– Постой! – не голосом, ибо здесь нет звуков, но мыслью зову его обратно.
Он оборачивается, снова улыбка: « Я вернусь», и я просыпаюсь.
Кто звал меня, для чего? Так хочется проникнуть в это лицо, слиться с ним. Душа моя осталась в сонном мареве, заблудилась в туманных лабиринтах…

Утро встречает солнечными брызгами, расцеловывает в обе щеки, стирая отпечатки ночи… Конец августа, прощальные теплые деньки.
Протирая сонные глаза, плетусь на кухню, варю себе кофе по-турецки. Старые, бабушкины еще ходики показывают семь утра. Через час – на работу.
Выглядываю с балкона на улицу – поток машин, горожане, спешащие на работу – все знакомо, привычно. Утренние бабульки, выгуливающие своих болонок и датских догов. Ученики с сумками, битком набитыми книгами…

Мир так прост, он до безумия схематичен, все движется в ритме, заданном кем-то неведомым много веков назад. Все мы ходим на ниточках долга – перед семьей, начальством, своими же собаками и попугайчиками…
И я вспоминаю… Знаю ведь этот взгляд, видела уже!

– Да не гадают посреди лета, на Святки только!
– Ничего, все равно не сбывается, забавы ради можно! – отвечала мне подруга.
Дождавшись позднего вечера, стояли мы по очереди со свечой против моего зеркала – старинного, с облупившейся золоченой рамой.
Что видела подруга – не знаю. «Говорить нельзя, а то не сбудется».

Я же долго всматривалась в дрожащее отражение свечи, и постепенно в призрачном огоньке возник город. Башенки, колокольни, близкий морской берег. Зеркальный экран пересекла птичья тень. Потом изображение укрупнилось, будто неведомый оператор накручивал слайдеры.
Стайка котов, лениво греющихся на солнышке. Все почему-то рыжие, цвета свечного пламени. К ним подходит парень – высокий, тонкий, лица не разобрать. Оборачивается, смотрит на меня – зазеркальную, отгороженную от его мира. Успеваю поймать лишь взгляд – просящий, зовущий к себе, в теплое ленивое царство грезы.
Экран схлопывается, сворачивается в одну точку и та медленно гаснет. Вот и все, остался суженый-ряженый в своем андерсеновском городке.

Я тушу свечу, электрический свет больно бьет по глазам. Выпроваживаю подругу и спокойно ложусь спать. Все равно не сбудется, что уж тут…
Было это месяц назад. Я благополучно забыла о странном видении. Но этой ночью, видимо, природа взяла верх и мой бедный, измученный одиночеством организм подал предупредительный сигнал.

Весь день меня мучила смертельная, тоскливая пустота внутри. Ожидание чего-то несбыточного, несуществующего, по всем законам мироздания даже не имеющего права на жизнь. И душа-бабочка свернулась в тугой кокон, окуклилась, засыпая до лучших времен… до ночи!

Он появился вновь. Теперь он стоял передо мной силуэтом, прозрачным контуром. Протянула руку – не дотронешься, зыбкий, как призрак.
– Ты привидение? – спросила-подумала я.
– Нет, я не умер.
– Если живой, почему я не могу прикоснуться к тебе?
– Узнаешь, если захочешь. Еще рано, время не пришло.
– Когда придет? – удержать, не отпустить это ликующее счастье. – Постой, не уходи, побудь со мной…

Он не ответил, снова растворившись в бестелесной толпе.
Всю ночь я проворочалась без сна, заснула лишь под утро. Благо, впереди выходные, есть возможность выспаться. Валяться до полудня, потом неспешно позавтракать, посидеть на лавочке в сквере. Да мало ли радостей сулит свободный от работы денек!
Но эти видения! Не пора ли обратится к психиатру, проверится на наличие какой-либо вариации шизофрении? Или просто гормоны бесятся, и надо срочно устраивать личную жизнь, дабы не являлись по ночам призрачные мужики…
Все случилось ближе к полудню, когда я, еще сонная, подошла к зеркалу и провела щеткой по волосам, завязывая их в хвост.

Гладкое стекло в антикварной раме пошло рябью, потом замерцало серебряными искрами, показало знакомую улыбку.
Застеколье, зазеркалье, фата-моргана…
– Ты звала меня, и вот… – он, казалось был смущен. Лица не видно, по мимике не определишь.
Я приложила ладонь к скользкой, плотной поверхности. Нет, он оставался за тонкой стенкой междумирья. Но его руки тоже приникли к стеклу, и я почувствовала прохладное прикосновение – будто доверчивая птица села на ладошку.
– Ты глюк, да? – жмурясь от счастья, спросила я.
– Да, твоя личная, персональная галлюцинация, утреннее видение, недосон. А теперь присаживайся удобнее и слушай мою историю.
Но я так и стояла, не отнимая рук от стекла, боясь, что видение исчезнет, растворится в обыденном.

Кто-то из пророков говорил, что за любовь отвечает ангел. Свой – у каждой пары. Что происходит с этим ангелом, когда любовь проходит, не знает никто…
Темнота… Маслянистая, вязкая, окутывающая своей мертвенностью всех, кто имел несчастье очутиться в ней. Не ад и не рай. Просто ничто, служащее пристанищем для теней, бывших когда-то ангелами. Обезличенные, обесточенные ныне, несут они свое наказание за разбитые людские сердца, за нерожденных детей, за свет, покинувший этот мир.

Ангелы любви… В той, другой жизни они хранили союз двоих, теплили лампаду продолжения человеческого рода. И не было на свете ничего важнее этого служения. Только люди глупы и не слышат шелеста серебряных крыл и шепота мирового эфира. Так легко разрушить любовь – всего лишь несколько слов способны навсегда погубить ангела, обречь его на вечную, безвременную ссылку. И планета становится такой огромной для двоих, разбежавшихся по разным ее сторонам. И мечется в агонии бесплотный дух, пытаясь взлететь ввысь на несуществующих уже крыльях. И лишь яркие картинки несбывшегося счастья остаются от истории любви…

Теперь я знала, кто он – тот, чей взгляд ловит меня, окутывает тугой арканной петлей.
– Возьми меня к себе, прошу!
– Я не имею права удерживать тебя рядом. Я черен, я нарушил законы и нет мне прощения!
– Можно искупить… Я сделаю, я все сделаю за тебя, сама, только подскажи – как?
– Нет, невозможно… – и он отходит от зеркала, сливается с бликующими зазеркальными кроватью, обоями, занавесками. Миг – и нет его, и вновь я остаюсь одна.
Плакала я долго. Когда солнце за окном начало меркнуть, и небо приобрело багровый закатный оттенок, слезы закончились.

Я умылась, одела парадную маечку и уверенной походкой подошла к зеркалу. Накрасила губы. Зеркало молчало – мертвое, материальное, как и не было ничего.
– Эй, ты меня слышишь? – мыслью-лучом я толкнулась вглубь отражения квартиры.
– Я здесь, с тобой, – зазеркалье вновь ожило, задышало серебристым счастьем…
Так я начала жить в двух мирах.

2

Тускло мерцают лампочки приборов, сполохами озаряя комнату. Стеллажи, заполненные документами, выстроились вдоль тусклых серо-бежевых стен. Окон нет, их в подвальном помещении офиса заменяют лампы дневного света, ввинченные в гипсокартон потолка.
Двое сидят у экрана – брюнетка, чье кислое выражение лица означает одновременно скуку, усталость и омерзение к собственной работе, и человечек средних лет в мятом пиджаке. В пальцах он вертит обгрызенную шариковую ручку, время от времени делая пометки на листе бумаги перед собой.

– Нет, Анжелика Владимировна, и не спорьте – компьютер гораздо лучше, чем чан с заговоренной водой, или, упаси Господи, говорящее зеркало мачехи Белоснежки.
– Зеркала вообще вещь загадочная, плохо поддающаяся логическому анализу. Магические свойства их… Да что рассказывать, лучше обратитесь к Натану Израилевичу, что заведует архивами. Он вам прочтет курс лекций по влиянию зеркал на мировую историю. Загадочные исчезновения, баловство правителей с зеркальными порталами и прочее…

– Не отвлекайтесь, коллега. Итак, наш объект – Екатерина Воронцова, двадцати четырех лет. В детстве потеряла родителей, воспитывалась у тетки. Сейчас снимает однокомнатную квартиру в спальном районе, не замужем. Был жених, ушел к другой. Девушка работает в салоне для новобрачных продавцом-консультантом. Мелкая, бесперспективная контора – низкая зарплата, никакого карьерного роста.
– Стандартная девица, коих ходит по земле тысячи тысяч. Однако, чем-то она его зацепила. Ниточка судьбы уходит далеко в будущее, трудно просчитать вероятности.
Человечек нажал клавишу, белая точка на темной плоскости монитора расползлась паутиной.

– Видите, – он ткнул в переплетение линий пальцем, – сплошные вариации. Как в старой сказке – налево пойдешь – коня потеряешь, направо – любовь великую обретешь. А так как терять ей особенно нечего, то…
– В общем, важен каждый шаг. Я уже распорядилась о постоянной слежке за объектом. Это в наших интересах, ведь из девочки многое можно выжать, – брюнетка довольно улыбнулась, потянулась, хрустнув суставами.
– Сволочная у нас, однако, работа. Живые души, человеческие судьбы – всего лишь, как вы, Анжелочка, выразились – объекты. Совесть моя кричит и плачет под гнетом должностных обязанностей…

Он привстал, взял со стеллажа папку, плюхнулся обратно в продавленное кресло.
Из папки на стол легли фотографии. На одной крупным планом – девичье лицо. Синие глаза, курносый нос, русые хвостики, прихваченные заколками-бабочками. На других она в профиль, в обнимку с темноволосым парнем, с подругами за столиком в кафе, одна среди манекенов в белых кружевах…

– Это мальчикам в техотдел, пусть закинут в систему наблюдения, – властно распоряжается брюнетка. – Поехали дальше… Где у нас отчет по делу номер три тысячи восемьсот четырнадцать?
Человечек устало вздыхает и тянется за очередной папкой…

3

Зеркало мое – заколдованное, заговоренное, – долго шло ко мне. Через гримерную старого театра, где оно отражало взлеты, падения, интриги, разбитые судьбы и счастливые финалы. Через руки старьевщиков и перекупщиков. В конце концов оно попало в элитный салон красоты, где не прижилось из-за мутных пятен и привычки полнить лица клиенток. Мне его отдали за символическую плату.
– Оно же кривое, зачем тебе такое барахло? – спрашивала подруга, работавшая там маникюршей.

Не любила она его… Может, взглянув в него однажды, испугалась увиденного? Вот и сейчас, придя ко мне в гости, упорно отводила глаза от блестящей в солнечном свете овальной глади.
– Продала бы ты его, а? Это ведь антиквариат, дорогая вещь! Тебе досталось задешево, потому что хозяйка наша в этом не разбирается. Хочешь – адресок дам, куда обратиться?
Не объяснишь ей всего, не расскажешь про странную мою связь с этим зеркалом…
– Я там, кажется, даже надпись какую-то видела. На обратной стороне. Давай проверим!
И твердым шагом подруга направилась в спальню – убеждаться в ценности зеркала и пользе, которую оно может принести моему бюджету. Пусть… все равно я с ним не расстанусь, какие бы силы – темные ли, светлые не жили в нем.

– Только осторожно, там гвоздик… – но уже звенело и плакало, уже подруга моя рассматривала десятки своих отражений в маленьких осколочках, лежавших на полу.
– Ну вот! – лицо ее сморщилось в гримасе, она пыталась улыбаться. – Шатался гвоздик, да?
Зеркало, как живое существо, агонизировало. Сущность вытекала из него по капельке, растворялась в предвечерней городской прохладе.
– Ты убила его!
Подруга моя тут же понеслась на кухню за веником:
Ну не плачь, я тебе другое подарю!

Она суетливо собирала осколки в мусорный пакет. Не было сил остановить ее – да и зачем? Не склеишь теперь кусочки в одно… как и мою глупую жизнь. Другие зеркала – они мертвые, наглухо закрытые, не пускают внутрь. Я ведь проверяла уже… чтобы убедиться в своей психической полноценности.
Подруга быстренько убежала, прихватив с собой кулек с остатками зеркала.
– Ну созвонимся еще, пока! – замок на входной двери мягко чмокнул, выпуская гостью.
Я сидела на полу, нянча в ладонях закатившийся под кровать, пропущенный ею осколок. Крохотный, размером с монетку.

Он не отвечал мне. Маленькая уснувшая рыбка с потускневшей чешуёй. Капелька крови на нем – видно, подруга даже не заметила, что порезалась… Или это ЕГО кровь? Если зеркала больше нет – может и он, мой Ангел, перестал существовать?
Ночь была глухая, черная, без сновидений. Не было ни теней в туманном лабиринте, ни знакомой, родной уже теперь улыбки.

4

Начало осени, зелень деревьев уже разбавлена бронзовыми пятнами. Скоро выпадет снег, и земля успокоится под дремотной белой россыпью до весны.
Анжела смотрела в окно, в пальцах ее дымилась ментоловая сигарета. В окне – люди, машины, собаки…
Утренний автобус… Лица – сонные, еще не вынырнувшие из сладких ночных грез, где можно быть с теми, кого любишь, где нет режущих душу и тело рамок реального мира. Человеческие ручейки вытекают из дверей общественного транспорта и разливаются по улицам, движимые стремлением заработать себе на еду и маленькие удовольствия.
Вечер… Те же люди – тетки с сумками, мужички подшофе, успевшие перехватить дозу по пути с работы домой. Глаза потухшие, безжизненные, примирившиеся с вечным броуновским движением.

Была ты, Анжелика Владимировна – давно, сама уже и не помнишь когда, хохотушкой с золотыми бликами в волосах. Носила белые платья с лебедиными рукавами. Солнце отражалось в глазах твоих, светлокосая дева-птица. А потом ты умерла и воскресла ангелом порядка.
Тик-так, тик-так – на стене часы. Несколько циферблатов, разные часовые пояса. Тикают часики несинхронно, вразнобой. Была ты человеком, стала ангелом с человеческой душой. Сбился механизм, не в такт движутся колесики внутри…
Нет на земле мастеров, способных починить твою судьбу, несчастная ангелица.

Вдыхай-выдыхай горький дым, забывай прошлое. Думай лишь о работе, о деле сбившегося с пути праведного подчиненного!
Анжела затушила сигарету о спину нефритовой черепахи-пепельницы – подарок китайского отделения, благодарность за спасение видного чиновника из поднебесной. Глубоко вдавила белую кнопку на столе, рявкнула начальственным голосом:
– Васнецов, зайди ко мне!
– Да, Анжелочка, уже поднимаюсь… – покорно согласился голос в динамике.
Анжела вновь подошла к окну, глянула вниз. По улице, под строгим надзором воспитателей, парами шли детсадовцы. Сколько из них станут наркоманами, уголовниками… Это так легко – видеть судьбу!

У одной из воспитательниц – онкология в начальной стадии. Обнаружат поздно, спасти не удастся. Как много ей осталось – полгода, чуть больше?
Несчастные людишки, как скоротечна ваша жизнь, как бессмысленна. И ведь сами идете в дьявольские сети, никто не неволит вас.
Робкий стук в дверь, на пороге возникает Васнецов. Как обычно – мятый, жухлый. Серый пиджак висит на нем кульком, галстук съехал набок.
– Чего изволите, Анжелочка, – голос его подчиненно-сладок.
– Изволю организовать тебе выездную работу, милый!

5

В моем телефоне живет оркестр. Сонм призрачных музыкантов – флейтистов, барабанщиков, трубачей и бас-гитаристов. Время от времени они просыпаются, расчехляют инструменты и удивляют меня и мир песенкой, оповещая о необходимости разговора с кем-то – нужным ли или совершенно тебе безразличным. Им все равно, лишь бы был повод сыграть!
На этот раз номер был незнакомый. Мужской голос, усталый, с табачной хрипотцой.
– Нам необходимо увидеться. Срочно.
– А вы, собственно, кто?

– Я из управления. Подробности при встрече. Приду к Вам в салон, сегодня после обеда.
Коротко и мерзко. Монотонный бюрократический монолог. Единственное учреждение, которое хотя бы косвенно имело отношение к моей работе, называлось ЗАГС. С налоговой полицией хозяева свадебного салона, в котором я работала, дружили и даже ходили к ней на чай с коньяком.
Он явился ближе к закрытию. Маленький, невзрачный, в сером костюме-тройке в мелкую рябину. Серенькие прилизанные волосы, глаза за стеклами в железной оправе. Одно слово – типичный чиновник мелкой руки.
Махнул передо мною удостоверением с подплывшей печатью, ничего разобрать я не успела.
– Вы лучше с хозяевами поговорите, ко мне какие вопросы. Я лишь скромный продавец-консультант, распорядитель чужого счастья.

– А своего так и не нашли, мадмуазель? Торгуете тряпками и цветочками, впариваете барахло несчастным, что через год разбегутся искать новую любовь среди вечного хаоса вселенной?
– А вы, оказывается философ!
– Работа такая, девушка, вас бы на мое место… – он тяжело вздохнул. – Впрочем, к делу. Я пришел именно к вам, а не к вашим хозяевам, все равно эта шарага закроется через полгода. Переходите на другую работу. Пончиками торговать. Например.
– Я не хочу пончиками, – дядька начинал меня нервировать. Лезет не в свое дело, мутный какой-то. – Выкладывайте, кто вы и откуда.

– Из Управления, я же объяснил. Мадмуазель, вы связались не с тем мужчиной, если его можно вообще назвать мужчиной. У него даже имени нет, лишь табельный номер. Как у больничной мебели. Вот смех – такая красавица – и влюбилась в крашеную серебрянкой старую койку.
Личико его кривилось в улыбке, лапки азартно жестикулировали. Видимо, удачная метафора должна была произвести на меня незабываемое впечатление. Не произвела.
– А вы знаете, милая, за что он наказан? Нет, конечно же, он не посмел вам рассказать, боясь Вас отпугнуть своим грехом.

Я поняла, я все поняла теперь. Мой ангел, мой возлюбленный… Эта мразь из тех, кто обрек его на вечную ссылку!
– Не смейте так говорить о нем, вы его не знаете, вы не вправе…
Он прервал меня резким жестом, вытащил еще раз корочку, синюю с золотым гербом – меч и крылья. Внутри было все стандартно – фотография с уголком, круглая печать, подписи, название конторы. Управление по борьбе с ангельскими правонарушениями. Старший инспектор Васнецов.
– Если вы оттуда, то где крылья?

– Мадмуазель, а как бы я шел по улице в том облике, который шаблоном въелся в человеческие мозги? Двух метров росту, в белом хитоне и с нежными перьями за спиной! – чиновник игриво хихикнул. – Это все конструктор, внешний вид зависит от выполняемой миссии. Сейчас я выполняю довольно неприятную работку, вот и нарядился соответственно. На бандитские стрелки приезжаю на байке, в косухе, правильный пацан. Но к делу…
Я вцепилась в него мертвой хваткой. Осколки зеркала шевелились внутри, я чувствовала их острые края, что по капле выдавливали из меня жизнь.

– Где он, он жив? Скажите, вы же все знаете, куда его запрятали теперь?
– Спокойно, милая, не плачьте, вам платочек дать? – Васнецов выудил из жилетного кармана белую тряпицу.
– Идите вы знаете куда…
– Грубо и девушкам не пристало, ну да ладно. Теперь сиди и слушай, очень внимательно. Твой любимый закрутил роман со своей подопечной, а потом убил ее. Вернее, довел до самоубийства. Несчастная выбросилась из окна. Мечтала летать с ним над облаками. У вас другая структура, другое предназначение, не для того мамка ягодку растила. Мать-природа… да!

– Зачем вы пришли ко мне? Чтобы наговорить гадостей и уйти восвояси, или…
– Вот именно, хорошая моя, то самое или! Совет старейшин, назовем его так, принял решение временно выпустить твоего любимого в этот грязный материальный мир. В человеческом теле. Ему дан шанс на искупление. Вспомни средневековый закон – девственница своей любовью может спасти преступника. Он, правда плохо работал, девы все больше предпочитали бряцающих железными чреслами рыцарей. Вот так-то, мадмуазель. Подробности он тебе расскажет сам. Если, конечно, ты его примешь после всего услышанного.

Васнецов грациозно поклонился, сделал реверанс и исчез в дверном проеме. На миг мне почудилось сияние над его затылком и тень огромных крыльев за рябой пиджачной спиной. Я бросилась за ним, но старший инспектор уже растворился в серой толпе, как и не было его. Мне остались лишь несбыточные мечты да целлулоидные манекены в марципановом кружеве.

6

Васнецов шел по улице, оставляя за украшенной белым венком дверью девичьи слезы. Через два часа он должен был вернутся в управление с отчетом. Два часа свободы, блаженного ничегонеделания.
Инспектор взглянул на вывески – в двух шагах располагался симпатичный виноводочный магазин. Облезлое крыльцо, внутри – хороший выбор дешевого алкоголя.
– Отлично, – подумал он. – Если дражайшая Анжела Владимировна придается на работе пороку табакокурения, то и мне не повредит разгрузка.
Подумав, Васнецов взял бутылку немецкого светлого и направился в скверик через дорогу.
Вспомнив о законе, запрещающем распитие в общественных местах, Васнецов прикинулся сосной, кои в изобилии росли вокруг. Устроился прямо на газоне, на жухлой осенней травке, постелив под седалище целофановый кулек.

Так, в сосновом обличье, он сидел с полчаса, медленно потягивая пиво и уходя в нирвану.
– Дядя, привет, – вдруг затеребили его, выдирая из блаженной хмельной каталепсии.
– Ты кто? – перед Васнецовым стояла маленькая девочка с грязными кудряшками. Синие глаза смотрели вопросительно.
На ней была красная кофта с подкатанными рукавами, явно снятая со взрослой женщины и застираннные драные джинсики.

– Дядя, бутылочку отдашь? – ручки уже тянулись к полупустой таре.
– Девочка, еще раз спрашиваю, ты кто и откуда? – инспектор был крайне удивлен, он никогда не промахивался с защитой. Сейчас вместо на него на газоне шумело иголками гордое стройное хвойное, впитывая лучи закатного солнышка.
– Я Лугина София Викторовна, я из дома, – доложила девочка.
– А я сосна! – Васнецов для убедительности потряс руками, изображая сосновые лапы. – Вот, колючки сыпятся, видишь?
Девочка задумалась, нахмурила лобик.
– Нет, ты дядя в сером пиджаке, который сейчас допьет пиво и отдаст мне бутылку. А вообще пить вредно, и даже взрослым нельзя.
Васнецов смущенно посмотрел на ребенка. Странная девочка, явно из неблагополучной семьи. Почему она его увидела? Исключение из множества правил, определяющих мировые течения…

Он рывком опрокинул бутылку, выливая пенную жидкость на газон.
– Бери, София Викторовна, – улыбнулся инспектор девочке. Неуловимым движением ладони стер недетскую тоску из синих глаз.
Она заулыбалась, стала похожа на обычного ребенка, сбежавшего от мамок-нянек.
Васнецов подумал еще две секунды, нашарил в кармане мятый стольник, сунул в грязную ладонь.
– Купи себе мороженого, ребенок!
Осчастливленная девочка уже искала глазами тележку со сладкими лакомствами.
– А можно газировки, дядя?
Старший инспектор кивнул, мучительно соображая, что еще может сделать для маленькой побирушки. Вмешиваться в ее судьбу он не вправе, дурацкие запреты. Можно пробить по базе, выйти на ее безалаберного ангела-хранителя. Придется писать запросы, на это уйдет время, много времени. Много плохого может случится с маленькой одинокой девочкой в большом городе…

– Вот еще, возьми, София Викторовна! – в руках он держал юбилейный советский рубль с портретом Ленина.
– Это чего такое? – не поняла девочка. – Это можно продать?
– Нет, малыш, нельзя. Это везунчик, знаешь такое?
– Конечно, – обрадованно кивнула девочка. – У меня был такой крестик, от бабушки, но он… потерялся!
Васнецов знал, что она врет, и талисман просто украли. Кто-то очень близкий, поэтому правду говорить нельзя.

– Этот не потеряется. Спрячь подальше, никому не говори, где взяла, вообще не показывай людям. Храни тебя Бог, маленькая!
Девочка вприпрыжку умчалась к ближайшему павильону с мороженым. Васнецов долго смотрел ей вслед, сидя сосной на газоне. Потом встряхнулся, как мокрая собака и побрел, подобный обычному городскому обывателю, на нелюбимую работу.

Продолжение следует

Вайнах, №10, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх