12.05.2015

Анна Косаревская. Сказки Белого Ворона. Главы из повести.

Продолжение. Начало в № 10

7

– У тебя на кухне можно курить?
– Ты еще и куришь?
Он  сидел  на  моем  подоконнике  –  длинный,  худой,  как  кузнечик,  облапив руками костлявые колени. Разве ангелы бывают такими? Обычный мальчишка-недокормыш. Длинные светлые волосы собраны в хвост аптечной резинкой. Лишь глаза – те самые, из моей грезы, их никакой конструктор не сможет заменить. Цвет – то как вода, прозрачно-голубой, то непроницаемый черный, словно у арабского феллаха. Всегда разный, в зависимости от того, о чем он думает.

– Я хочу испытать все возможные человеческие удовольствия. Ведь курение приносит вам радость, так?
– Смешной, – слова перекатывались на языке, как сладкие горошины. Каждое имело  свой  неповторимый  привкус.  Их  было  очень  много,  я  боялась  дать  им волю.
– Ты правда настоящий? Я могу до тебя дотронуться, и ты не исчезнешь?– Я скажу тебе, – он перешел на шепот, – не только дотронуться, но и много большее.

Он улыбался, как тогда, в моих снах, в зеркальном плену. От улыбки появлялись морщинки,  разбегались  по  лицу,  как  от  брошенного  в  воду  камушка.  Исчезал худенький паренек, и видно было, что ему много-много лет, он смертельно устал от собственной памяти, и уже другая клетка держит его вдали от меня.
– Нет, большее пока не надо, еще не время. Как мне звать тебя?
Я помнила про табельный номер, но все же… Он теперь человек, а у человека должно  быть  имя,  так  положено.  Еще  первобытные  люди  особыми  звуками скликали своих к семейному костру со скворчащей ногой мамонта.

– Имя – тоже одно из человеческих удовольствий. Допустим, ты Рома. Есть миллионы других мужчин, отзывающихся на это имя. Но когда его произносит твоя любимая женщина – все меняется. Интонация, звучание его – уникальны.
– Хочу быть Ромой, – он спрыгнул с подоконника, потянулся ко мне, обнял.
Так стало. Все шло вековым порядком – родился новый человек, получил имя, постоянную жилплощадь.
Засвистел чайник. Время греть руки кружкой, пахнущей жасмином и Китаем, где я никогда не была. Он смотрел на дешевое печенье, как на пищу богов. Бедный мой мальчик, сколько же у тебя отняли!

–  Расскажи  мне  про  ту  девушку,  из-за  которой  тебя  наказали.  Она  была красива?
– Да. Но не так, как ты, по-другому. Мы видим душу, а не тело. Всегда смотри внутрь человека, ты сможешь, этому научиться несложно.
– А я не вижу, что у тебя внутри, ты будто в густой тени стоишь. Только глаза светятся, но там омут, и лучше не смотреть.

– Тогда не надо. Все правильно, у нас ведь нет души. Не пугайся, есть люди без души, к сожалению, ну а мы – душа, лишенная тела. Но тебе эта философия ни  к  чему.  –  Он  хрустнул  печеньем,  прислушался  к  звуку.  –  Та  девушка  пекла мне  домашнее,  химия  убивает  людей.  Химия  бывает  разная,  иная  стекает  по трубочкам  в  человеческий  организм,  даря  надежду  на  чудесное  избавление  от смерти. Человек корчится от боли, потом все же душа покидает тело, и остается лишь крест на могиле да пара выгоревших веночков. Она умерла красивой, она не страдала. Рак последней стадии, ничего нельзя было сделать.

– Она знала?
– Нет, конечно. Я дал ей тогда все, что мог – море, крыши домов. У нас было гнездо в цветущей сирени, как у птичьей пары. А парень ее сейчас счастлив в семье, растит дочь. Я его тебе покажу потом. Он бы ушел вслед за ней, а я сделал так, что она его предала. Легче было забыть.
Рома жевал печенье, спокойно, будто не о смерти говорил, а рассказывал об обычных рабочих буднях – смена на заводе, зубодробительный день стоматолога, пыльные сумерки архивариуса. У меня же слезы текли прямо в кружку, соленые капли растворялись в жасминовой бурде с запахом китайского рынка.

Слова вдруг закончились. Только что они в неимоверном количестве роились внутри, просились сладко вылиться в голосе, в ласковых звуках. Теперь же их не стало, была лишь мертвенная тишина.
Спас  звонок  в  дверь.  Я  на  всякий  случай  выставила  своего  ангела  на балкон, задернула штору – не надо его сейчас показывать людям, еще не успел адаптироваться.  Пока  похож  скорее  на  пациента  дурдома,  чем  на  обычного человека.
За  дверью  меня  ждал  собственной  персоной  старший  инспектор  Васнецов  в трико и серой ветровке. В руках он держал пакет, на котором была нарисована маленькая собака с розовыми прядями в лохматой челке.

– Здравствуйте, мадмуазель. Ничего, что я без приглашения?
Я посторонилась, пропуская ангельского начальника в свою обитель. Необычен был его вид. Очков не было, взгляд мягкий, человечный.
– Я с работы, переодеться не успел, уж простите за небрежность в костюме.
Оставил  стоптанные  кеды  в  коридоре,  протопал  прямо  в  кухню.  Отодвинул штору, будто наблюдал все, что происходило здесь до этого. А может, и правда, за ним следят, контролируют? Паранойя подкралась неожиданно, выпрыгнула из засады голодным тигром. А ночью тоже все увидят, да?
– Не бойтесь, хорошая моя. – Он провел перед моим лицом ладонью, стирая страх. – Просто связующая нить, ничего более. Позже мы ее уберем, когда все наладится. Мы не лезем в личную жизнь, если это не заходит за определенные рамки.

Он  снова  стал  чинушей  в  рябом  твиде.  Законник,  строго  соблюдающий установленную свыше доктрину. За глоток свободы святая инквизиция отправит тебя на жертвенный костер, во славу небес гореть вечным пламенем. Ходи только по стенке, не лезь на простор, там слишком много непонятного, неизученного, не прописанного правилами земными и ангельскими.

Васнецов шелестел пакетом, выманивая Рому с балкона.
– Я тебе принес кое-что, выходи. Помнишь мультик про Леопольда? Ребята, давайте жить дружно. Я хороший, правда!
Нет, не из подворотни, не со стадиона он пришел, одетый не «по форме». Это опять его паршивый конструктор, попытка войти в доверие. Мы же одной крови…
но если Акела промахнется?
–  Здесь  вещи  мужские.  Не  новые,  извини,  но  тебе  пойдет  на  первое  время.
Скоро холода, вот курточка кожаная, ботиночки…
Рома  стоял  белее  простыни,  вот-вот  сбежит  обратно  на  балкон,  а  там  шесть этажей до земли. Вряд ли ему оставили способность летать, но у парня может случится замыкание. И тогда – вниз, на несуществующих крыльях.

–  Васнецов!  –  рявкнула  я.  Нельзя,  наверное,  пока  правила  игры  определяет он.  Но  эта  показная,  губящая  моего  мальчика  забота,  эти  сладенькие  глазки.  – Убирайся из моего дома, вон отсюда!
– Да я так, на минутку, просто поздороваться зашел, чего же ты раскричалась, золотая!
И боком в коридор, к сношенным кроссовкам с замусоленными шнурками.
– А девочка хорошая, береги ее, понял! – голос инспектора был зловеще спокоен.
– Если и эту угробишь, я лично тебя порву на перья для подушек.
Удар под дых. Акела промахнулся много лет назад, стая такое не прощает.

Пакет  с  одеждой  полетел  с  балкона  вслед  Васнецову.  Тот  обернулся,  поднял кулек, унес его в шахматную россыпь многоэтажек. Запас карман не тянет.
– Ты плачешь! Слезы тоже могут приносить радость, поверь.
Я  целовала  мокрые  соленые  глаза,  губы,  и  мне  было  наплевать,  какое  кино смотрел старший инспектор Васнецов следующие несколько часов.
Мы проговорили всю ночь. О любви, о жизни земной и небесной, о свойствах некоторых зеркал и их влиянии на материальный мир… А под утро мой ангел сказал своей возлюбленной:
– Знаешь, каково мое искупление? Я должен устроить счастье одной девушки.
Твое. Ты влюбишься и выйдешь замуж. За другого. А меня восстановят на работе – обычный график, табельный номер. Я перестану быть Ромой. Все.

8

Сухие  листья,  медленно  вальсируя,  падали  вниз,  на  металлические  крыши жмущихся друг к другу гаражей-ракушек, устилали железную плоскость цветным ковром.  День  близился  к  середине,  солнце  стояло  над  пятиэтажками,  поливая светом  двор-колодец,  бабушек  с  вязанием,  малышей  в  песочнице,  алкоголика Петю, пристроившегося с чекушкой на лавочке в благостном отдыхе от сбежавшей к маме супруге.
Под аркой – единственным входом во двор, прошел человек. В одной руке он держал авоську, сквозь веревочную сетку виднелась початая бутылка «Байкала».
Другая была занята целлофановым пакетом, плотно набитым тряпьем.
Лицо  его  имело  вид  мятой  тапочки,  такое  обычно  бывает  после  бессонной, проведенной в чрезмерных излишествах ночи.
Из дверей крайнего гаража высунулась кудлатая голова.

– Васяныч пришел! – радостный вопль огласил двор, пугая разморившихся на солнце голубей.
В  недрах  железной  коробки  завозились,  грохнули  чем-то,  затем  показался обладатель головы. Огромный, в линялом тельнике и обильно политых машинным маслом джинсах.
И пошел прямо на знакомца, широко, ловчей сетью расставив руки.
– Ты чего, спортсменом заделался? – спросил он, глядя на одеяние приятеля.
–  Да  так,  вечером  работал,  потом  закрутилось,  домой  не  смог  заскочить,  – отвечал неестественно бодрым тоном Васнецов.
Они сидели втроем на фанерных ящиках – байкер Борис, заросший по самую шею  сивой  щетиной,  хмурый,  задумчивый  Васнецов  и  худенький  парнишка  в полосатой растаманской шапочке на жидких дредах.

Вокруг валялись запчасти от разобранного Борисом железного коня. Колеса, металлическая рогулина рамы, различные винтики, шурупчики и болтики – все это сейчас было сдвинуто к стенам гаража. На большом ящике стояла бутылка с  прозрачной  жидкостью,  блюдце  с  сохлыми  огурчиками,  три  пластиковых стакана.
Борис откупорил емкость, с аккуратностью профессионального бармена разлил водку в два стакана.
– А может, все-таки… – Он с надеждой посмотрел на инспектора.
– Нет, Боря, не могу, девочке одной обещал, – вздохнул Васнецов.
– Дэвачка? – встрепенулся молодой. – Оу, рашен герлз!
Он улыбнулся, сделал руками два круговых движения, будто лепил снежную бабу.
–  Забыл  представить.  Это  Гэрри,  американский  студент,  приехал  опытом обмениваться, постигать русскую культуру. Приобщаем, как можем…

Васнецов  извлек  из  веревочного  плена  бутылку  «Байкала»,  наполнил  стакан коричневой пеной.
– Ну, здравы будем! – потянулся к собутыльникам, мягкий пластик хрустнул под напором соседних стаканов.

Борис проглотил огурец, почесал пузо под тельняшкой.
–  Анжелка  опять  в  стерву  поиграла?  –  он  сочувственно  посмотрел  на Васнецова.
– Весь день шипит как змея, чтоб ей пусто было, – инспектор схватился руками за голову, лег подбородком на импровизированный стол.
– Не злись на нее, жизнь тяжелая была у тетки. Кому ж понравится, когда на костре жгут, как ведьму!
– Так не я ведь жег, и не этот несчастный мальчик. Кстати, у него теперь имя есть – Роман.
– Завидуешь, бюрократическая морда! – Борис улыбнулся. – У тебя ведь никогда не было ни любящей женщины, ни тем паче имени, ею данного. Ныне и присно и во веки веков ты – Васнецов, им и останешься до скончания дней.

Инспектор скривился, потянулся было к бутыли с алкоголем, волевым усилием остановил руку на полпути.
– Что ты про меня знаешь? Сам завис между ангелом и человеком, определиться не можешь, кто такой!
– Я-то? – хохотнул байкер. – Мне в вашей секте делать нечего, я жить хочу. А то, что мир чувствую не как все люди…
Тут шевельнулся молчавший до поры Гэрри:
– Эээ… товарисчи, а кагда будэт мордай в слат?
– Чего? – не понял Васнецов.
Борис рассмеялся широко, показав крупные белые зубы.
– Это я ему пообещал после водки любимое русское развлечение – мордой в салат. Привязался вот, показывай ему местные обычаи!
И повернулся к американцу, растягивая слова, жмурясь от удовольствия:
– Понимаешь, Гарик, для того, чтобы приготовить салат, нужна женщина. Герл, баба, телка… У нас ее нет. Плохая подготовка мероприятия, моя вина.

–  Пльохо,  –  разочарованно  промычал  студент.  Уткнулся  в  стакан,  изучая содержимое.
– Ну его к такой-то матери, – ругнулся байкер. – В общем, не лезь ко мне со своей вербовкой. И так вам помогаю посильно, хватит.
–  Да,  совсем  забыл,  для  чего  пришел,  –  спохватился  инспектор.  –  Тут  вещи мужские, может кто нуждается из твоих подопечных.
–  Отлично,  –  байкер  пошарил  в  пакете,  извлек  на  свет  потертую  кожанку.  – Завтра все равно в рейд собирался по свалкам. Машину поможешь собрать?
Васнецов глянул на железные детали, щедрой рукой разбросанные по гаражу.
– Если твой молодец подключится, – кивнул на хмурого американца.
– А мы сейчас ему плеснем для радости…
Карман Васнецова завибрировал, разразился маршем Мендельсона.

Инспектор  вытащил  трубку.  Телефон  у  него  был  черный,  с  диснеевским гномиком на крышке.
– Да, – и долго слушал бубнеж, отвечая односложно. – Да, все сделаю, не надо кричать. Приеду скоро. Привезу. Все!
– Нет тебе покоя, старший инспектор. Женщины тебя погубят! – Борис пнул ногой близлежащую железку.
– Я быстро управлюсь, – Васнецов поднялся, покружил по квадратному метру свободного пространства гаража, разминая затекшие от сидения ноги.
Байкер вздохнул тоскливо:
– Домой загляни, переоденься! Черти на что похож.

9

Мы сидели под бело-красным полосатым зонтом уличного кафе и смотрели на толпу. Люди шли, осеннее солнышко пригревало, и руки наши были друг у друга в плену.
Мы отмечали день рождения.
– Что ты хочешь в подарок?

– Собаку.
Так просто! Как будто ему восемь лет, и собака станет гармоничным завершением маленькой вселенной, окружающей его.
–  У  собак  тоже  есть  души,  и  у  кошек.  Но  от  кошки  много  шерсти,  поэтому лучше пес.
– Идет, мы найдем собаку, и она будет жить с нами.
У  нас  было  очень  мало  времени,  и  тратить  его  на  поиски  собаки  было бессмысленно. Особенно, если кое-кто может решить проблему лучше нас. Всего один телефонный звонок.
–  Васнецов,  нам  нужен  пес.  Маленького  формата,  чтоб  поместился  в однокомнатной квартире. Порода не имеет значения. У тебя есть полчаса. Мне плевать,  что  ты  на  задании.  Действуй,  –  я  назвала  адрес  кафе  и  выключила трубку.
Рома  округлил  глаза,  они  сейчас  были  удивительного  темно-голубого цвета, с серебряными блестками по радужке. Не страх, скорее удивление моей наглостью.
– Попробуем с ним помириться, это будет полезно. Не бойся, я тебя не дам в обиду.

Всю жизнь мечтала о мужчине-защитнике, и вдруг сама оказалась клохчущей наседкой,  расправляющей  крылья  над  испуганным  птенчиком.  Состояние  это было мне приятно, видимо сказывался нереализованный материнский инстинкт.
Интересно, у ангелов бывают дети, как вообще они появляются на свет?
Васнецов приехал на мотоцикле неизвестной мне фирмы, дорогом, с блестящими хромированными  феньками  на  колесах.  Кожаная  тужурка  без  рукавов  была распахнута на загорелой груди, открывая мужественный торс. С инспекторского бицепса взглядом буревестника революции взирал на мир старина Че, синенький, жалкий в своей растиражированности.
Вспомнился его рассказ про бандитские разборки, и я сочла за благо не выяснять, откуда он явился. В корзине за его спиной спокойно сидел рыжий терьер.
–  Получите  и  распишитесь,  –  сердито  буркнул  старший  инспектор.  –  Я  же говорил,  что  хороший!  Собаку  зовут  Роджер.  Мне  теперь  экологам  магарыч ставить. Одни проблемы из-за вас!

И уехал, урча мотором, на свою такую интересную и в высшей степени опасную разъяренными девушками работу.
Подарок  сразу  влез  на  колени  к  Роме,  пуская  радостные  слюни.  Угостился пиццей, вишневым мороженым. Вина мы ему не предложили.
– Блин, ну просила же маленькую. И шерсть от нее будет везде. Она нам всю квартиру разгромит.
– Так давай переедем, будет у собаки своя комната. Деньги не проблема, мне выделили на жизнь. Добрые… – Рома горько усмехнулся.
Собака  вьюном  прыгала  вокруг,  требуя  внимания.  Шаткий  пластмассовый столик  недолго  бы  выдержал  такой  напор  концентрированного  счастья,  и  мы решили продолжить праздник дома.
По дороге мы рассуждали, каким должен быть мой потенциальный жених. Все проходящие  мимо  мужчины  подвергались  тщательнейшему  разбору  и  строгой критике.
–  У  этого  нос  кривой,  как  у  боксера.  Зачем  же  мне  боксер,  это  опасно  для жизни!
– В критические моменты защитит. Не то что я, хлюпик.

Рому  терзали  комплексы.  Моя  опека  тяготила  его,  как  и  зависимость  от Васнецова, от решений вышестоящего начальства.
–  А  давай,  я  выйду  замуж  фиктивно.  Мы  дадим  этому  мужику  много  денег, поселим его отдельно, и ты будешь прилетать ко мне в свободное от работы время.
Как ты мне рассказывал – крыши, море…
– Я не хочу снова табельный номер, мне нравится быть человеком, понимаешь!
Я хочу быть с тобой постоянно, ведь теперь нас трое – ты, я и Роджер. Надо купить собачий корм и газету с объявлениями.

Обычная  влюбленная  парочка,  гуляющая  с  собакой  по  шумным  улицам большого города. Все как у всех, ничего примечательного.

10

– Будь мужиком, уйди сам!
– Нет, я не оставлю ее, не смогу теперь…
Трубы,  сложенные  штабелем  в  углу  двора  –  здесь  планировалась  детская площадка,  но  остались  лишь  вкопанные  в  землю  железные  штыри  да  куча стройматериала, потихоньку растаскиваемая рачительными обитателями соседних домов.
На трубах сидели рядышком двое мужчин. Друзья ли, враги – уже не поймешь.
Плечом  к  плечу  встречали  они  закат,  глядя  на  розовые,  подсвеченные  изнутри облака, обрамленные серо-голубой каймой.
– Скоро Катька с работы придет.
– Зачем тебе все это, ты же ее не любишь, не умеешь этого. Не заложена в нас эта функция, сам знаешь!

– Она меня спасла, вытащила из дерьма. Я ей обязан многим, и отдам долг – как смогу.
– Если не утопишь в том же самом дерьме. Сам гибнешь, и девочку за собой тащишь.
Солнце  спускалось  все  ниже,  прячась  за  крыши  многоэтажек.  Облака выстроились  аркой,  и,  постоянно  меняя  цвет,  казались  радужным  мостом  в неведомый мир. Под цветным полукругом возникали и тут же таяли, сносимые ветром, очертания замков, башен со шпилями и флюгерами, драконов, всадников, диковинных птиц…
Васнецов показал рукой на призрачный город:
– Помнишь?
– Конечно. Все мы туда стремимся, хотим вернуться.
– Город закрыт нынче, хранители знают свое дело и сторожат ворота.
–  Как  знать,  правила  созданы  для  того,  чтобы  их  нарушать.  Эти  дивные вьющиеся розы… на земле таких нет. И голуби на площади, и колокольня, поющая на ветру…
–  Мы,  кого  люди  зовут  ангелами,  старшие  души,  добровольно  отказались от  своего  Эдема  для  служения  человечеству.  Забыли  свою  миссию,  погрязли  в бюрократии, уподобившись земным жителям. Взять мою Анжелу…

– Твою ли? – Роман внимательно поглядел в глаза собрату. – Она никогда не будет  чьей-то.  У  нее  очень  грустная  сказка:  жила  себе  девочка,  любила  мир,  и парня одного тоже любила, собиралась за него замуж. Тот захотел выслужиться, сдал ее святой инквизиции как ведьму. Девочку сожгли, но душа ее, сильная и ярая, осталась висеть между небом и землей. Нам ничего не оставалось, как принять ее в свои ряды, облечь в новое тело. Но, как говорят люди, осадочек-то остался!
Васнецов  сгорбился,  уронил  голову  на  колени,  обхватил  ее  руками.  Роман продолжал,  слова  его  были  резкими,  рубящими,  подобно  пистолетному выстрелу:
–  Ты  ведь  любишь  ее,  да?  А  сам  говоришь  мне  о  функциях,  как  будто  мы бездушная машина, способная лишь исполнять нами же созданные тупые законы – карать либо миловать. Не суди, да не судим будешь, как гласит святая книга!

– Пошел ты со своей философией знаешь куда! Пойми, я просто кусок системы, винтик в чертовом механизме. Ты попытался выйти оттуда, получил по башке. Я хочу жить, если это слово применимо к нам, а не болтаться в вакууме, куда тебя запихнули. И не слова больше про Анжелику, и так на душе тошно. Ничья она, даже себе уже не принадлежит с таким прошлым.
Яркие краски заката тускнели, на улицы опускались сумерки. Радужный город уходил во тьму.
– Мы переехали на новую квартиру, на море собираемся. Катя очень просит, она никогда там не была.

– Придется ее огорчить. Вам поставлен срок – три недели, после тебя распылят на  субатомные  частицы,  как  никчемного  работника.  В  нашем  деле  нет  места полумерам, нарушения должны строго караться. Не мое решение, извини.
Васнецов тяжело вздохнул, поднялся, еще раз взглянул на собеседника:
– У тебя есть еще время – шевелись, подари девочке жизнь. Черт, ногу отсидел на этих трубах. Дурные люди, не могли нормальную лавочку поставить.
И пошел куда-то в ночь, слегка прихрамывая.

11

Новая  квартира  показалась  мне  огромной.  Две  комнаты,  просторная  кухня, лоджия.  Хозяйка,  бабуля  с  пегими  кудряшками,  уезжала  к  сыну,  и  очень обрадовалась  квартирантам-молодоженам.  Собаку  от  нее  скрыли,  потому  что беспокойный терьер разбил бы бабулины мечты о тихих постояльцах.
Роджеру  отвели  отдельную  комнату,  предварительно  вытащив  оттуда  всю мебель.  Но  пес  все  равно  приходил  в  спальню,  и  очень  обижался,  когда  ему деликатно намекали на то, что хозяевам требуется уединение.
Возле  нашего  нового  дома  располагался  небольшой  парк.  Каждое  утро  до работы  мы  вдвоем  с  Роджером  изображали  заядлых  спортсменов  –  бегали  кто трусцой,  кто  мелким  галопчиком.  Рома  к  нашим  занятиям  присоединяться  не пожелал, предпочитая роль домохозяина. Зато после пробежки нас с собакой ждал свежесваренный кофе с блинчиками.

Начало  дня  было  хмурым,  прохладным.  Моросил  мелкий  осенний  дождь,  я натянула на голову капюшон куртки. Собака весело скакала по мокрым кустам, ее бешеный темперамент не смогла усмирить даже осенняя хмарь.
Утренний парк был пуст, безлюден, лишь проехал мимо парень на роликах, в полосатой шапочке, из-под которой торчали засаленные дреды. Он был закутан в зеленый полиэтиленовый дождевик, из тех, что за три копейки продают в метро.
Притормозил, оценивающе посмотрел на меня:
– Рашен герлз, оу е! – показал большой палец, покатил дальше.
В  конце  аллеи  мелькнул  зонт  цвета  воронова  крыла.  Навстречу  мне  шла женщина лет тридцати пяти. Красивая брюнетка со странным выражением лица, одетая в черный, в тон зонту брючный костюм.
Роджер подошел ко мне, втянул воздух, как гончая, берущая след. Зарычал на незнакомку  подозрительно.  Встал  рядом,  словно  бы  желая  заслонить  меня  от нее.
Брюнетка подошла ближе, махнула мне рукой, останавливая.

– Здравствуйте, вы Екатерина Воронцова?
– Она самая, чем могу помочь?
Женщина мне сразу не понравилась. Похожа на сектантку, вербующую в свои сети  новых  адептов.  А  может,  какой-нибудь  работник  собачьей  опеки  и  сейчас будет отбирать у меня терьера за выгул в дождь и раскиданные по парку собачьи какашки.
– Меня зовут Анжелика Владимировна, я коллега вашего знакомого Васнецова.
Пришла поговорить насчет Романа.
Вот какая у нее секта, сейчас будет мне рассказывать о добре, зле и ангельском правопорядке. Натравить на нее собаку, что ли?
– Девочка, выслушай меня, пожалуйста. Васнецов с вами нянчится, но его скоро отстранят от дела за невыполнение служебных обязанностей.
Она смотрела на меня не мигая, так змея гипнотизирует жертву. И под этим взглядом я совершенно растерялась, не зная, что ей отвечать. Хотелось включить мимикрию,  как  хамелеон,  прикинуться  травкой,  асфальтом,  лишь  бы  не  стоять вот так, пришитой к месту этими бархатными темными глазами. Как будто на мне нет одежды, как будто мысли мои открытым текстом, строчками-рядами ложатся перед этой дамой.

–  Ты  в  курсе,  что  медового  месяца  вам  осталось  две  недели,  а  после  твоего ненаглядного уберут.
– Как это – уберут? – пролепетала я.
– Обычно, как несправившегося с заданием, провалившего все, что возможно было. Не будет его, не на том свете, не на этом. И даже в зеркале не найдешь.
Она  помолчала,  делая  эффектную  паузу,  наслаждаясь  моим  ступором  и попытками понять ситуацию.
– Он, твой Ромочка, между прочим, давно знает, и молчит. Якобы не хочет тебя волновать, бережет. На деле же он эгоист, решил пожить напоследок красиво. Все они такие – и люди, и ангелы.
Ангелица щелкнула зонтом, намекая на то, что разговор окончен. Я не собиралась ее так просто отпускать, не выяснив всей правды. Куда его денут, и что будет со мной и Роджером. Или нам предложат свидания по часам, как в тюрьме?
Парень  на  роликах  ехал  мимо  нас  в  обратную  сторону.  Засмотревшись  на Анжелу,  бедняга  сбился  с  курса  и  въехал  брюнетке  в  бок.  Раздался  вопль,  в воздухе мелькнули ноги в черных брюках, и оба они слились в барахтающуюся верещащую кучу.

– Ты кто? Уйди, слезь с меня, – судя по всему, тонкий каблук угодил несчастному в мягкое место пониже спины.
– Ай эм Герри, америкен стьюдент, сорри, плиз!
Бедолага  пытался  выбраться  из-под  упавшей  на  него  русской  красотки, но  безуспешно.  Роджер  прыгал  вокруг  с  сумасшедшим  гавом.  Я,  забыв  о неприятностях,  безудержно  смеялась.  Так  ей  и  надо,  поделом!  Жалко  только американца, еще привлекут за оскорбление при исполнении…
Когда пострадавшие наконец распутались и поднялись с асфальта, я, убедившись что все крепко стоят на ногах, тихо ушла кустами. Скорая не требовалась, больше нам с собакой здесь делать было нечего.

12

Если  бы  Катерина  задержалась  еще  на  пять  минут,  то  увидела  бы  весьма интересную сцену. После того, как Анжелика Владимировна поднялась, отряхнула заграничный дизайнерский костюм и наконец посмотрела на своего оскорбителя, ее пробрала дрожь.
Это лицо… Серые глаза, темная косая челка – такие знакомые, родные. Как будто время повернулось вспять, отмотав назад многие века! Тот, кто предал ее, стоял сейчас напротив, блуждая взглядом по сторонам, лишь бы не смотреть на возмутительницу спокойствия, так некстати встретившуюся на пути. Ролики он снял и держал в руках.
Нет, не он – слишком худ, одет небрежно. Тот, хоть и был из простых, старался во всем подражать аристократии, носил бархатные камзолы и шапочки с пером.
И  тело  его  было  белым,  холеным,  умащенным  драгоценными  цветочными эликсирами.
Как же любила она его, как хотела стать мужней женою, баюкать ребенка с его глазами… Но не суждено было – пришла холера. Глупые, невежественные люди тогда везде искали дьявола. И нашли – в чистой непорочной деве, виновной лишь в том, что ставила на священный камень молоко для лесных фей.

Ее любимый, как сейчас говорят, делал карьеру, и невеста-ведьма ему только мешала. На суде она слышала его голос – холодный, безличный. Да, приворожила заговоренным  яблоком,  ходила  ночью  на  реку  ворожить,  виновна  в  свальном грехе… Хватит вам, или еще рассказать? Ах, достаточно… Тогда он удаляется – будет молится о прощении своей души, ведь виновен в том, что дал себя опутать дьявольскими сетями…
Обошлись без стандартной процедуры пыток – отсоветовал лекарь. Организм слабый, до казни не доживет. Да и не было в городишке своего палача, а везти чужого хлопотно, и не по деньгам.
В ночь перед казнью к ней пришел тюремщик.
– Нет вины на тебе, девка, знаю доподлинно. Прости нас, грешных!
Она молчала, испуганной птицей забившись в угол.

– Дам я тебе дурманного настоя, ничего не почувствуешь. Красивая ты, негоже нелюбленной пропадать, – и стал развязывать шнурок на штанах…
Слово свое он сдержал, принес кувшин с особой водой. Наутро ее нашли без сознания, воткнули в мягкие, ватные от наркотика руки свечку, так и повезли на лобное место.
День был солнечный, теплый. Костер разгорелся сразу – яркий, высокий. Но этого она не видела и не чувствовала.
Очнулась уже в новом теле, которое соткали для нее Хранители. Не плакала, только молилась беспрестанно Богу, в которого все еще верила. И билась о стены в кровь чужими, не своими руками и ногами. Потом привыкла, смирилась.
Были в ее новой жизни мужчины – мимолетные, без страстей и увлечения. Но иногда, в снах видела она того, кто ее предал. Серые глаза, темная челка, губы, которые она так и не поцеловала. Даже за руку брать боялась… И горше горького наутро была ей жизнь, ненавистны казались люди, данные ей под опеку!
А  сейчас  парень,  до  жути,  до  дрожи  в  коленках  похожий  на  ее  первого  и единственного возлюбленного, вдруг посмотрел на нее пристально, улыбнулся, подмигнул. Содрал с себя остатки зеленого плащика, накинул ей на плечи.

– Бесполезно, я уже вся в грязи, – по-русски, забыв, что перед ней иностранец, тихо сказала женщина.
– Ноу, ти простьюдисся! – и взял ее за руку.
Ладонь у него была теплая, приятная. Анжелу бил озноб, но от прикосновения она начала согреваться. Что же это – наглый мальчишка держит ее за руку, ведет куда-то, она же и не думает сопротивлятся!
– Кофею? – спросил он, по прежнему грея ей пальцы, завладев и второй рукой.
– Нет, нет, – собрав остатки разума, закричала она. – Не трогай меня, уйди, оставь!
И расплакалась, как девочка. А потом вдруг расхохоталась истерически.
– Ты вообще кто, откуда взялся? И почему на него так похож, ты ведь не имеешь на это права, сопляк!
Он мало что понял из ее гневной речи. Потянул за собой к ближайшей лавочке, усадил, раскрыв над женщиной черный зонт. Молча обнял, сжал сильно, изгоняя истерику,  как  дьявола.  Она  вздрагивала,  икала  от  слез,  маленькая,  несчастная женщина, которую никто никогда не любил.
Так они и сидели, сплетясь, как любовники. Вскоре вышло солнце, высушило мокрые дорожки парка.
Анжела сняла туфли, поставила на лавочку. Внимательно изучила ролики.
– Научишь?
Следующие два часа они колесили по аллеям, потом сидели под деревянным грибом уличного кафе. Капучино, пирожные, последняя сигарета на двоих…
После он ушел, не спросив ее номер телефона.
13
Я молча ковырялась в тарелке, кусок не лез в горло. Как же сказать ему про эту не ангельскую, нет – демоническую, непонятно как проникшую в сонм белокрылых хранителей жизни женщину…
И  обида  –  почему  не  сказал  обо  всем?  Либо  берег  меня,  жалел,  либо действительно думает лишь о себе, и плевать ему на мои чувства.
Встала, демонстративно отодвинула чашку с недопитым чаем, стала собираться на работу.
–  Катя,  что  случилось?  Скажи,  не  молчи,  я  же  вижу,  –  он  хвостиком  ходил следом, пока я красила губы, перетряхивала содержимое сумки в поисках ключей, обувалась.
Ни слова не сказала я ему. Лишь выходя на лестничную клетку, обмолвилась:
– Помнишь, ты мне тогда показывал домик на морском побережье. Как я хотела туда… с тобой вместе! Видно, не получится теперь, не судьба.

И оставила его, удивленного, в дверях, смотреть мне вслед. Так же, как смотрела я на умирающее зеркало.
На работе я немного забылась, день выдался хлопотный. Невеста – принцесса с белокурыми локонами и дорогущим маникюром, капризно перебирала платья. А нет ли у вас такого же, но кремового. Ах, есть! Но вот розочки здесь явно лишние.
И нельзя ли стразиков побольше, это сейчас так модно…
– Может, вам еще пуговки перламутровые пришить? – осведомилась я.
Невеста хлопнула ресницами:
– Что вы себе позволяете? Как вас начальство здесь держит? Хамство, никакого сервиса…
– Абсолютно верно, – я согласно кивнула головой.
Подружки ее закудахтали, замахали на меня кутюрными сумочками.
Я распахнула дверь:
– Дамы, не нравиться обслуживание – прошу на выход!
Пусть жалуются, звонят директору – плевать. Все равно через полгода новую работу искать, если верить Васнецову.
Девушки  стайкой  выпорхнули  на  улицу,  все  еще  обсуждая  мое  поведение.
Погрузились в черный джип, уехали искать счастья в элитных бутиках.
Настроение было испорчено окончательно. И даже два проданных после этого платья, и две счастливые, с горящими глазами невесты не смогли меня утешить.
После работы я пошла к подруге. Домой не хотелось, и можно ли назвать это домом – съемная квартира, мужчина, которому я безразлична… Вот только собака!
Но и пес – подарок ему на день рождения, значит, мне не принадлежит.
Бутылка коньяка на двоих, задушевный женский разговор… Всех подробностей я  подруге,  конечно  не  рассказывала.  Знала  она,  что  живу  я  с  парнем,  который сирота, без жилья и работы, и хватит с нее!
– Не любит он меня, так, нашел пристанище!
– Сейчас любовь не в моде, дорогая! Есть мужик, и радуйся. Другие и этого лишены. Работу найдет, устаканится все у вас. Может, еще и поженитесь, детишек родите! – пыталась утешить меня подруга. Стандартные слова, но про детей зря она…
– Не будет ничего, понимаешь. Скоро его не будет! Навсегда, понимаешь!
–  Как  это?  На  Северный  Полюс  уедет,  что  ли?  Или  он  у  тебя  неизлечимо больной?
– Нет, не могу тебе объяснить…
– А, поняла! – подруга обрадованно закивала головой. – Он бежал из тюрьмы ради любви к тебе. Как романтично! И теперь должен скрываться от закона.
Эту  трепетную  речь  прервал  телефонный  звонок,  уже  двадцатый  за  вечер.
Трубку я не брала, послала сообщение с просьбой меня не искать.
– Видишь, не любил бы – не искал! – подруга выхватила у меня трубку.
– Рома? Да, все нормально с ней. Срочно? Хорошо, скоро будет.
Я  уже  плохо  соображала,  коньячные  пары  сглаживали  очертания  предметов, делая мир призрачно-легким, невесомым, как стайка облаков.
Подруга  посадила  мое  несчастное  тельце  в  такси,  наказав  не  приставать  по дороге к таксисту и позвонить поутру. Когда оно случится у несчастной пьяной девушки.

14

В библиотеке пахло пылью, мышами и обжаренными кофейными зернами.
–  Натан  Израилевич,  дорогой  мой,  вы  все  кофеи  гоняете?  –  осведомилась Анжела, устраиваясь поудобнее на табурете.
– А чем еще мне заниматься, старому патриарху! На книги нынче спрос невелик, время их уходит.
Архивариус лукавил, называя себя стариком. Выглядел он не старше сорока.
Смуглый,  подтянутый,  с  модной  бородкой  клинышком  –  концентрированная мужественность и отрава для дамских сердец.

– Здесь вы не правы, время циклично и все вернется на круги своя. Вам остается лишь ждать…
– И сохранять те немногие крупицы знания, что удалось собрать за мою службу!
Так что привело вас в сей храм науки, дражайшая коллега?
Он улыбнулся, сощурил темные глаза.
– Ваше обаяние безмерно, но сегодня я не расположена к интрижкам. А вот горячего напитка испить не мешает!
И пока Натан Израилевич возился с кофеваркой, она излагала суть дела.
– Меня интересуют исторические прецеденты. Случалось ли нашей организации отпускать сотрудников на свободу?
– На вольные хлеба, так скажем? Кофе сегодня хорош, спасибо бразильским коллегам. Передали в качестве гуманитарной помощи!
Архивариус надел для солидности очки в тонкой оправе, зашуршал бумагами, что кипами громоздились на солидном, мореного дерева, рабочем столе.
– Для чего вам это? Кого хотите освободить?
– Не имеет значения, – Анжела махнула рукой, делая жест отрицания. – Рабочие моменты, не более.
– Я вам не верю, дорогуша. Ни капельки, ни на грош. Впрочем, запрос должен быть выполнен.
Он  подвинул  стул  ближе  к  ней,  сел  почти  вплотную,  так  что  его  дыхание касалось ее щеки. Заговорил тихо, интимным будуарным полутоном:
– Слушайте! Эта история случилась недавно, несколько лет назад. Странно, что вы о ней не знаете, обсуждалось в каждой курилке.
–  Я  не  посещаю  курилки,  –  Анжела  отодвинулась  от  него  на  безопасное расстояние. – И не слушаю сплетен.
Архивариус вздохнул грустно:
– Ну что ж. Тогда вот вам легенда о влюбленном дудочнике.
Они встретились давным-давно, несколько тысяч лет назад, на далеком севере.
Дудочник в очередной раз взбунтовался против системы и решил вкусить свободы.
Сбежал из Города, заплатив за это дорогую цену. Чуть не погиб, его выходила та самая девочка. Приютила, обогрела, решив сделать своим мужчиной.

И  плакала  потом  горючими  слезами,  потому  что  от  нее  он  тоже  убежал.  Не любит малый рутины и повседневности. А может, первобытно-общинное житие не пришлось по вкусу. Не воды тебе горячей, не приличной медицины.
В общем, ушел бродить по миру. Много набедокурил, мы за ним постоянно хвосты чистили. История с Гаммельнским крысоловом – это тоже он. Обиделся на бюргеров, за работу не заплатили, гордый какой. Увел детей в Город, выжили единицы. Еще и крысы по улицам стали шнырять, инфекцию разносить. Пришлось изобретать вакцину от чумы и холеры, потом на землю спустили Знание.

Душа северной девочки воплотилась в тело лишь недавно. Дудочник узнал об этом и помчался ее искать. Нашел, конечно, все Отделение Перевоплощений на уши поставил.
Увел  с  собой  по  дорогам  скитаться.  Пытался  протащить  в  Город,  мол,  на экскурсию. Тут ему, конечно учинили выговор с занесением в личное дело. Сколько можно было, спускали, но баб своих водить в священную обитель мудрых – это уж слишком!
Он и поставил вопрос ребром – или мастерите девочке бессмертное тело, или я ухожу в человеки. К этому времени Хранители так устали от его выходок, что отпустили с миром. Дали небольшую пенсию, чтоб с голода не помер.
Так и стал он смертным, чему очень рад. Бродят по дорогам, теперь уже втроем – сыночка родили недавно. Присматриваем за ними потихоньку, путь чистим от мерзости людской.

Такая вот история о бессмертном, отдавшем все за любовь. Хотя таких девочек у него могли быть сотни…
– Странная история. Нахватался человеческой глупости – наверное, это заразно.
Надо держаться подальше от мирских троп. – Анжела поднялась, давая понять, что разговор окончен.
–  Говорят,  его  видели  недавно  в  наших  местах  –  играл  на  своей  флейте  по электричкам. Не советую с ним встречаться, вопросов будет очень много, а ответов мало. Запутаетесь еще больше.
–  Не  бойтесь,  Натан  Израилевич,  меня  не  так  просто  сбить  с  толку.  Что  ж, спасибо за информацию, уже поздно, вам пора закрывать лавочку.
–  Не  хотите  составить  мне  компанию  на  вечер?  Что  я  говорю,  конечно откажетесь,  и  придется  коротать  время  в  обществе  безмозглых  человеческих девиц. Боже, как они просты – немного музыки, сладкой музыки в нежное ушко и она твоя навеки…
Анжела вышла из библиотеки с каменным лицом, но внутри нее бушевала буря, металось в бешеной тоске по твердой земле цунами.

15

Рома встретил меня у подъезда, доволок до квартиры.
– Не трогай меня, не люблю, не хочу… – вяло отмахивалась я.
– Знаешь все уже, да? Ну прости дурака, не подумал, виноват, – бурчал мой ангел, неся на руках бесценный груз.
Дома пахло тушеной капустой и молоком.
– У нас сюрприз, – он поставил меня на ноги, довел меня до комнаты, где обитал Роджер.
В собачьей обители, как обычно, царил бардак. Разбросанные мячики, старая обувь, пожертвованная нами для собачьих погрызушек, куски печенья. Упрямая собака никак не хотела кушать из миски и растаскивала еду по углам.
Пес  стоял  среди  комнаты,  смущенно  глядя  на  меня.  Верхом  на  нем  сидел сюрприз – русые кудряшки, огромные синие глаза.
–  Лугина  София  Викторовна,  –  представилась  девочка.  –  Вы  мою  маму  не видели? Она очень красивая и носит синее пальто.
Девочке было года четыре. Худенькая, грязная, в замусоленной старушечьей кофте, рукава которой висели до пола.
Я так и села на кстати подвернувшуюся собачью подстилку. Ноги не держали, слишком много всего сегодня произошло. Комната закружилась перед глазами, цветочки на обоях замерцали калейдоскопом, стало трудно дышать, навалилась ватная темнота…
Два голоса звали меня по имени – мужской и детский.

– У тебя нашатырь есть? Еще нужно холодной водой ей лицо обтереть, бабушка всегда так делала, – София Викторовна, судя по удаляющемуся звуку, направлялась на кухню.
Шершавый собачий язык прошелся по моим глазам, щекам, подбородку.
–  Роджер,  уйди…  –  я  дохнула  коньяком  на  собаку.  Пес  отшатнулся,  ушел  в угол.
На лицо брызнула холодная вода. Дождь из ледяных капель… До озноба, до морозных мурашек пробрало меня, мутная пелена начала рассеиваться.
Рома стоял с лейкой для цветов. У его ног сидела девочка и отвинчивала пробку от нашатырной бутылочки.
– Мы уже скорую хотели вызывать. Не пугай так больше, ладно!?
– Ты ребенка хоть накормил, спасатель?
–  Мы  чипсы  купили  по  дороге.  А  вообще  тебя  ждали  ужинать,  я  курицу пожарил.
Я  начала  трезветь.  Алкогольные  пары  потихоньку  покидали  меня,  уступая место раскаянию.

– Тетя, не надо пить. Папка тоже пьет, и потом ругается нехорошими словами.
–  Сонечка,  тетя  ругаться  не  будет.  Она  хорошая  вообще-то,  это  я  дурак последний. – Рома помог мне подняться, повел на кухню.
София  Викторовна,  подставив  стульчик,  дотянулась  до  посудного  шкафа, достала тарелки. Так уверенно, как будто делала это каждый вечер.
– А теперь рассказывайте! Где ты, милый, взял ребенка? И не забудьте помыть руки перед едой! – Я окончательно вошла в роль матери семейства.
– Я работала, между прочим, у нас с ребятами все посменно, как полагается. А теперь домой без денег приду! Что папа скажет, завтра кушать нечего!
– Так, а кто у нас папа?

Девочка лишь посмотрела злыми синими глазами и промолчала. От куриной ноги  в  ее  тарелке  уже  ничего  не  осталось,  София  Викторовна  потянулась  за добавкой.
– Работала она… Бутылки собирала, такая работка у малышки. – Рома печально вздохнул. – Папа у нас алкоголик. Это мои грехи, а расплачиваться теперь всем приходится.
– Везде ты наследил! Что же, теперь за каждую неблагополучную семью будешь отвечать? – я нервно рассмеялась.
– Я ее нашел возле пивного ларька. Давно обещал тебе показать, вот и случилось.
Это  дочь  того  парня,  у  которого  я  увел  невесту.  Мать  у  них  сбежала,  бабушка умерла, отец спился с горя.
– Мама когда уходила, кричала громко, – вставила девочка. – Что папа любит не ее, а другую тетю, с фотографии в черной рамочке. И что она не может делить его с мертвой. А у бабушки инсульт случился. Нервы… Я с ней месяц сидела, потом бабулю на кладбище увезли. Мы вдвоем с папой остались. Он хороший, только грустный очень. Когда выпьет, ему легче.

После  еды  ребенка  разморило,  глаза  закрывались  сами  собой.  Я  загнала  ее в ванну, вымыла русые кудри. После закутала в полотенце, отнесла пахнущую мадагаскарской ванилью девочку в кровать. Заснула она мгновенно, как засыпают взрослые, уставшие за долгий рабочий день.
Рома сидел на кухне и курил. Дым вился кольцами, сплываясь в призрачный туман. Как тот, что виделся мне в зеркале в начале их знакомства. Что знала я про своего ангела, что могла понять в мираже параллельных миров?
Я подошла к нему сзади, обняла за шею. Не наладится ничего, и деток не будет.
Ну и пусть! Сейчас он здесь, со мной, родной, любимый, виновато глядящий в стену, будто на ней можно было различить очертания грядущего.
–  В  твоей  клетке  были  еще  люди.  Я  видела  тени,  много  теней.  Будто  сотни погасших свечей, не было в них не жизни, не смерти. Кто они?
– Это души, за которые никто никогда не молился. Забытые… Каждому дается контрольный  срок,  за  который  его  могут  вспомнить.  Если  нет  –  душа  идет  в переработку, раскладывается на атомы. Таковы правила.
– Значит, если бы я тебя не позвала, ты бы там и остался?

– Получается, так…
– Не хочу тебя терять! – я поцеловала его в светлую макушку.
– Утро вечера мудренее, так, кажется, говорят в подобных случаях, – вот и все, что сказал он, доставая плед из шкафа. И ушел спать на собачий диван.
Я легла вместе с девочкой, и всю ночь прислушивалась к ее дыханию. Спала малышка плохо, то и дело ворочалась и звала маму.

16

– Боря, собирай команду. Нужно будет эвакуировать из города хороших людей.
– Погони, перестрелки… Вестерн! – Борис захохотал, оскалив крупные белые зубы. – И впереди – Анжелка с пулеметом! Главное, правильный хеппи-энд, как в американском кино.
– Не ерничай! – Васнецов нервно прижимал к себе бутылку с «Байкалом», глаз его дергался. – Она последнее время сама на себя не похожа. Недавно попросила свозить в магазин, ролики себе выбирала. Рассеянная такая, на работу опаздывает постоянно.
– Что с бабой творится! Может, влюбилась?
Они сидели в байкерском гараже. Мотоцикл – собранный, начищенный, стоял на улице, поблескивая металлом на осеннем солнышке. Герри кружил над ним, усердно начищая тряпочкой и без того зеркальные детали.
– Старается студент, – одобрительно сказал Борис. – Гоню его на родину – не хочет. Говорит, там водка невкусная!
– Сопьется он у тебя.

– Не-а. Я его к своему бизнесу приспособил. Руки у парня откуда надо растут.
Бизнес  у  Бориса  был  прост.  На  любой  помойке  можно  найти  множество приятных вещей – от черно-белого телевизора до буфетика довоенных времен. И починить-отреставрировать потом, и продать за хорошую цену. Но чаще подобное добро уходило малоимущим бабушкам и многодетным страдальцам.
Был Борис у Васнецова осведомителем по погорельцам и бомжам. От награды отказывался, отговариваясь бессеребреничеством и тягой к помощи ближним.
– Ты ей цветы пошли… Или шоколадку хорошую. Телки это любят.
– Да не примет она. Разве что анонимно, не подписываясь, – старший инспектор задумался, глазки его мечтательно устремились к небу.
– Правильно. Сразу не пошлет, а потом потихоньку намекнешь, может и растает.
Слушай старших, у меня по этой части опыт хороший.
– Да кто тут старший! Мне знаешь сколько веков? Не спрашивай лучше, – сказал Васнецов наставительно.

–  Вот,  столько  живешь,  а  телок  клеить  не  научился.  Они  же  внутри  все одинаковые, что на небесах, что на земле. Кстати, у вас там девчонок хорошеньких нету? Надо моего американца пристроить, чтоб стабильность у него в жизни была.
А то попадется какая тварь, погубит мальчонку!
– Боря, ты кроме баб о чем-нибудь думаешь?
Байкер хитро посмотрел на друга:
–  Конечно!  О  мотоциклах,  о  выпивке,  о  работе  своей  –  чинить-паять.  Вот недавно надыбал радиолу, думаю теперь, где к ней запчасти достать.
– Это не проблема, поможем. Но и с тебя обещание – через две недели надо увозить эту парочку из города. Белых платочков и прощания славянки не будет.
Готовься к худшему.
– Да понял я, понял. Будет сделано, шеф! Все подготовим в лучшем виде.
Он  позвал  Герри,  привычным  жестом  вынул  из  стенного  шкафчика  бутылку темного ячменного. Хлебушек, огурец, отобранная у Васнецова безалгогольная емкость…
– Насчет студента я подумаю, просчитаю вероятности. А то отдашь вам хорошую девчонку, вы и ее споите, – вздохнул Васнецов, присаживаясь за столик.

17

На работу я не пошла – надо было разбираться с девочкой. Позвонила начальнику и умирающим голосом отпросилась на день. Мол, больная, встать с кровати не могу, но буду упорно лечится, чтоб завтра приступить к обязанностям брачной феи-крестной.
Виктор Лугин жил на втором этаже старой хрущовки. Стучать долго не пришлось, открыли сразу. Лугин был небрит, под глазами у него залегли синюшные мешки.
От него пахло застарелым перегаром, но взгляд был абсолютно трезв.
– Папа, – рванулась к нему Соня. – Нету денежки, папуль. Опять у бабы Таи просить придется, а мы еще предыдущее не отдали.
–  Девочка  моя,  где  же  ты  была!  Папа  уже  все  милиции  и  морги  обзвонил.
С  деньгами  перебьемся  как-нибудь,  главное  что  нашлась,  –  он  сжал  дочь  в объятиях.

Мы  с  Романом  смущенно  стояли  поодаль.  Наконец,  папаша  обратил  на  нас внимание:
– Это вы ее нашли? Заходите, правда, у нас не убрано.
Дверь распахнулась, нашим взглядам предстала практически пустая квартира.
Видимо, запойный Лугин вынес оттуда все, что позволила совесть. Остались лишь две старых кушетки, кресло с вылезшими пружинами и пара кухонных шкафов.

– Дочь, у нас где-то оставался чай. Извините, это все, что могу предложить, – смущенно забегал Лугин вокруг спасителей дочери.
– Пап, а у них собака, я тоже такую хочу, – щебетала Софья, наполняя чайник.
– Виктор, ты… – Рома хотел что-то сказать, но передумал, опустил глаза. Лугин не узнал его в этом обличье, оно и к лучшему. Нечего растравлять старые раны, и так уже столько дел наворотили, что всему отделу ангельских правонарушений работы надолго хватит.
– А знаешь, давай поговорим с тобой по-мужски! Девочки, выйдете на пару часиков погулять.
Во взгляде ангела что-то вспыхнуло, и я вдруг увидела знакомое серебристое мерцание, будто небесная сила вернулась к моему мальчику. Легкий звон пошел по комнате, но слышала его только я. И страхи предыдущего дня ушли, теперь все пойдет на лад.

–  Я  неправильно  воспринимаю  своего  мужчину.  У  него  другая  сущность,  и нелепо заставлять его, скажем, забивать гвозди. Не для того он создан, – думала я, раскатывая качели с визжащим от удовольствия ребенком. – Хотя кран починить не мешало бы. Не Васнецова же просить!
– А теперь ты, – потребовала Софья Викторовна, и я послушно влезла на шаткое сиденье, приготовившись получить свою порцию радости.
Потом мы сидели на лавочке и болтали.
– Твой Рома, он вообще кто?
– Ангел! – призналась я. Ребенку можно было открыть эту страшную тайну.
–  Нет,  ты  врешь.  Ангелов,  Деда  Мороза  и  бабайки  не  существует,  так  папа говорит.
– Ничего твой папа в жизни не понимает.
– Это правда, – грустно вздохнула девочка. – Непутевый он у меня, все тетка из черной рамочки виновата. А Рома может найти мою маму? Без нее плохо…

– Это ты у него сама спроси. – Я знала, что возможности моего ангела ничтожны, и едва ли их хватит на воссоединение распавшейся семьи. – А вот и наши мужчины – беги, встречай!
–  И  о  чем  же  вы  говорили?  Ну,  расскажи,  –  клянчила  я,  когда  мы  наконец остались вдвоем.
– Разговор двух мужчин, девушкам вход воспрещен! – Рома шутливо щелкнул меня по носу. – Не дуйся, все нормально. Пить он больше не будет. Ближайшее время, а там уж…
– Уж не собираешься ли ты мне его сосватать, как требуют Васнецов со своей стервой?
Рома замялся:
– Почти угадала. Он хороший технарь, моих командировочных хватит открыть ему небольшой автосервис. Но за ним требуется присмотр, поэтому начальствовать над ним будешь ты.
Он победно улыбался.
– Меня не забыл спросить, хочу ли я возиться с бывшим алкоголиком?
– Надо же тебе чем-то заниматься, когда меня не станет!
– Не смей! Пожалей меня, не говори больше об этом. Я не спорю, семье надо помочь, но есть специальные службы.
Сейчас я врала самой себе. Эта синеглазая девочка уже вкралась в мою жизнь и останется в ней до скончания века, что бы ни было.
–  Службы…  –  Рома  задумался.  –  Хорошо,  я  скажу  своим  в  конторе,  пусть принимают меры. Только это все лажа, они умеют лишь карать и миловать.

18

– Не понял! – Васнецов сидел на своем месте, на привычном крутящемся стуле морально устаревшего доперестроечного дизайна. Он уткнулся к компьютер, уже в  шестой  раз  отсматривая  движение  белых  линий  на  экране.  Они  сплетались, расходились, но в итоге все равно сливались в одну жирную полосу, уходящую в бесконечность.
–  Или  программа  полетела,  или  я  старый  дурак  и  в  жизни  не  разбираюсь вовсе.
Анжела в соседней комнате шуршала фольгой, доедая анонимную шоколадку.
Букет красных роз красовался на ее рабочем столе. Все по науке, как опытный друг велел.
– Черт побери, – дальше из уст старшего инспектора вырвались непечатные слова.
– Васнецов, следи за языком, – сказала ангелица, входя в комнату. На лице ее сияла улыбка.
– Коллега, кажется, у нас завелся вирус.

– Васнецов, это у тебя скоро что-то заведется от упорной работы. Смотри, какое солнышко  на  улице.  Бабье  лето!  –  она  поправила  прическу,  мельком  взглянула на свое отражение в стеклянной двери стеллажа. Осталась довольна, королевой прошествовала на место.
–  А  шоколадкой  могла  бы  и  поделится,  –  тихо  буркнул  несчастный влюбленный.
Все дело в том, что линии жизни американского студента Герри, пригретого русским  байкером,  указывали  на  одну  женщину.  Главную  женщину  в  его жизни. Женщиной этой была Анжелика Владимировна. И Васнецова это очень огорчало.
– Анжелочка, – спросил он вкрадчиво, – вам случайно молодые мальчики на пути не попадались последнее время?
–  Тебе  какое  дело  до  моей  личной  жизни,  маленькое  ничтожество?  –  вдруг ощерилась она. – Не имеешь права лезть в Мою Личную Жизнь!
Анжела посмотрела на цветы, на красочную шоколадную обертку, воткнутую в органайзер.
– А в чем это ты там ковыряешься, чучело? – она резким жестом оттеснила его от монитора.

Васнецов  в  последний  момент  успел  нажать  кнопку  перезагрузки,  монитор потух, заурчал натужно.
– У меня тоже может быть личная жизнь. Дура! – он хлопнул дверью, вышел в коридор, вдохнул кондиционированного воздуха.
– Значит попадались! Молодые мальчики! Да пошло оно все к черту!
Ворвался  в  кабинет,  выхватил  из  вазы  цветы,  замахал  ими  перед  лицом ангелицы.
– Вот ты знаешь, откуда это?
Она встала, посмотрела на него пристально.
– Вот знаю!
– Ничего ты не знаешь! Да у этого сопляка денег не хватит на такие подарки.
Шоколадка вообще за баксы куплена, я ее по интернету заказывал!
И сгреб ее, остолбеневшую, в охапку, и начал целовать взасос. А когда кончился запас воздуха, отпустил – ошарашенную, с подгибающимися коленями.
– Дура! – повторил он. Потом зашел в отдел кадров и написал заявление на отпуск без содержания.
– По семейным обстоятельствам, – сказал инспектор удивленной кадровичке.

Окончание следует.
Вайнах, №11, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх