Алвади Шайхиев. Рассказы о писателях.

И счастье не выдерживает сердце

Крыша родительского дома, который достался ему по наследству, прохудилась. И давно. Но поехать в село, починить ее все было недосуг.
Город не отпускал его.
Вообще-то он называл его дачным домиком. «Еду на дачу, – говорил, когда собирался в село. – Там мне хорошо работается».
Дом был расположен на живописном берегу Мартанки. Вопреки всему стоял еще с двадцатых годов. Может быть, он чуть-чуть завидовал соседним домам, в которых каждый вечер зажигался свет и горели огни в очагах, слышны были детские голоса и тихие рассказы умудренных опытом жизни стариков. Рядом возводились новые дома – их согревали любовь и теплота молодых сердец.
Ему было одиноко без хозяина. А хозяин все пропадал в городе.

И хозяин тосковал по нему. Только вот город не отпускал его. Ему хотелось убежать от шумной городской суеты и расслабиться под сенью раскидистых деревьев в огороде.
А сегодня он твердо решил: «Завтра же поеду! Крышу надо починить. На дворе август. За ним наступит осень. А там начнутся затяжные дожди».
В свои редкие поездки в село он с собой брал рукописи. Но на сей раз изменил своему правилу. Прихватил еду на два дня и в субботу утром укатил в родное село, к родительскому очагу, к своему дачному домику….
Вернулся только в понедельник. Как всегда, на работу явился в 10 часов утра. Его ждали друзья, поэты и писатели. Разговорились.
– Починил крышу, наколол дрова и вообще навел марафет на даче, – рассказывал он. – Теперь можно будет поехать туда на целую зиму. Да, брошу все и поеду, – заключил он, и с хитровато-довольной искринкой в глазах посмотрел на друзей. Добавил:
– Приглашу и вас в гости.

Я его не видел таким веселым и жизнерадостным никогда. Охотно слушал анекдоты и сам рассказывал. Смеялся, аж слезы выступали на глазах. Вообще-то это был человек суровых и строгих правил. Может быть, на его характер наложили отпечатки 19 лет, проведенных им в заключении. Репрессированного в 1937 году, его амнистировали лишь летом 1956 года. Зная, что вайнахи депортированы в Среднюю Азию и Казахстан, не поспешил вернуться домой, а поехал в Москву. Почти год прожил там у знакомых и друзей.
Как-то попал на заседание секретариата Союза писателей РСФСР. Попросил слово. Выступил с обличительной критикой в адрес сталинской политики по отношению к чеченцам, балкарцам, калмыкам, крымским татарам, немцам Поволжья, поголовно депортированным в Среднюю Азию и Казахстан. После заседания секретариата пришел домой, собрал свои пожитки и поставил чемодан у дверей. Он был готов.
– Вот и все, – сказал он недоумевающему другу – хозяину квартиры.

– Что – все? – только и смог вымолвить тот, все это время молча наблюдавшй за ним, не понимая, что он затеял.
– Сейчас за мной приедут кэгэбэшники. Я сегодня выступил с резкой речью на секретариате Союза писателей. Ее мне не простят.
– Ну и дурак, – только и смог сказать хозяин. – Тебе что, мало было девятнадцати лет отсидки?
Он был уверен, что за ним непременно приедут и вновь его этапируют, ждал долго. Вдвоем ждали до поздней ночи. Но в дверь не постучали.
На этот раз все обошлось.
– Тезка, – он к поэту М., – у меня сильные боли в ладони, – протянул он правую руку. – Что бы это значило?
М. окончил в свое время медицинский институт в Баку и в настоящее время работал главным врачом республиканского Центра здоровья. Поэты его называли врачом, а врачи – поэтом.
– Ты же работал с топором. Вот с непривычки и заныла ладонь. Было бы плохо, если бы ты боль чувствовал в ладони левой руки. Сердце рядом…
В это время зазвонил телефон. Он взял трубку.

– Да, слушаю, – сказал он. Чуть помедлив: – Нежели? Спасибо за радостную весть. Я сейчас же иду, – положил трубку. Затем: – Звонил главный редактор издательства. Вышел сигнальный экземпляр моей книжки «Чеченский тайп в период его разложения». Хочу как можно скорее увидеть ее. Бегу.
– Поздравляем!
– Спасибо.
Он был несказанно счастлив.
Идти было недалеко.
И вдруг в пути защемило, заныло сердце. Ускорил шаги… на квартиру. Слава Богу, нужно было идти мимо.
– «Скорую!» – еле выдавил жене и рухнул на диван.
«Скорая» не подоспела. Его сердце остановилось. Сердце, которое счастливо билось еще двадцать минут назад. Видать, оно не выдерживает и счастливые мгновения, внезапно нахлынувшие…
А звали его Магомет Мамакаев. Знаменитый чеченский поэт и прозаик. Автор известных романов «Мюрид революции» и «Зелимхан», рассказов и очерков, стихов и поэм, публицистических статей и эссе. А вышеназванный научный труд «Чеченский тайп в период его разложения» выходил вторым издание, дополненным и переработанным. Но его увидеть Магомету Мамакаеву не хватило жизни. Видать, и счастье не выдерживает сердце…
«Диагноз» поэта-врача оказался неверным.

Пуля выжидала момент

Дамоклов меч над ним висел давно. Но он не хотел в этом себе признаться. Хотя не только интуитивно чувствовал, наверняка знал – грядет беда.
Скорбный список жертв политических репрессий, разгулявшихся по всей стране, открыл чеченский писатель Саид Бадуев еще год назад. О его судьбе с тех пор ничего не известно. Под номером два идет Шамсуддин Айсханов. Он тоже канул в неизвестность.
Кто на очереди? Он, Саидбей Арсанов? Магомет Мамакаев? Халид Ошаев?
Хотя и делает Саидбей Арсанов бодрый вид, возвращаясь с работы, она-то, Нина, его жена, знает, с каким неимоверным напряжением удается ему сохранить внешнее спокойствие. В его вымученной улыбке она видит столько боли, столько горя, что становится просто невыносимо. И тогда она удаляется на кухню.

Нина читала о женах декабристов. Они оправлялись за своими мужьями за тридевять земель в Сибирь, разделяя их участь, трудились на каторжных работах. Мужественно переносили вместе с ними удары злой судьбы. И она готова к тяжким испытаниям, готова разделить участь Саидбея – самого дорогого ей человека. Но вот беда: несколько дней назад дал о себе знать и другой дорогой ей человечек – нерожденное дитя. Через несколько месяцев он явится в наш такой еще неустроенный и несправедливый мир. Что будет тогда?
Вопрос буравит ее мозг и в настоящем времени: что делать?
Извечный вопрос во всей российской истории, на который до сих пор никто не находит ответа.
Но будущий отец Саидбей о новом человечке еще ничего не знает. Более того, вообще не догадывается о его существовании в чреве матери. И хорошо, что не знает и не догадывается. Узнав, ему было бы во сто крат тяжелее.
Вдруг ее осенила мысль: «И не узнает Саидбей никогда!» Решение пришло мгновенно…
Как-то вечером за чашкой чая спросила:
– Ничего не известно о судьбе Саида и Шамсуддина?

– Приговор Крайполиттройки однозначен: враги народа, – ответил Саидбей и сам встрепенулся от своей жестокости, прочитав в глазах жены ужас боли и испуга. Постарался сгладить:
– Крайполиттройка не последняя инстанция. Там, наверху, пересмотрят дело. Только нужно время выждать. Будем надеяться на лучшее.
Однажды вечером, возвратившись с работы, в дверях увидел записку. Защемило сердце. Боль ударила в виски…
Ночь перешагнула середину и готовилась сдавать смену новому дню. Саидбей все еще сидел за письменным столом. Приводил в порядок бумаги и хаотично роящие в голове грустные мысли.
Раньше стука в дверь он услышал топот ног, раздавшийся на лестничной площадке.
«Пришли за мной», – мелькнуло в голове.

Хотел было встать и пойти навстречу, но, вспомнив, что дверь предусмотрительно не закрыл на ключ, даже не привстал.
Раздался резкий стук.
– Войдите. Дверь не заперта.
Стук повторился:
– Дверь не заперта! – резко отозвался Саидбей.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошли, нет, влетели несколько сотрудников НКВД.
– Арсанов Саидбей Арсанбекович? – властным тоном изрек старший группы, доставая какую-то бумажку из нагрудного кармана.
– Да, это я, – привстал Саидбей.
– Вы арестованы. Готовьтесь.
– Я ждал вас. С вечера готов.
Остальные обыскивали квартиру.
– А жена? Где жена? – в истерике взъярился чекист.
Саидбей взял со стола записку и передал ему.
Тот пробежал по ней взглядом.

А записка гласила следующее: «Дальше так продолжаться не может. Я уезжаю. Не ищи и не обессудь. Так будет лучше для тебя и для… Твоя Нина».
Энкавэдэшник, как и сам Саидбей Арсанов, после многоточия увидел только имя жены, отныне жены «врага народа». А следовало читать: «…будущего ребенка».
Оба не уловили скрытый смысл записки.
…Летом 1988 года Фонд культуры СССР наметил обсуждение за круглым столом проблему чеченцев-аккинцев Дагестана по восстановлению Ауховского района. В список участников был включен и я. Основная группа отправлялась в Москву на машинах. Я и Несарсолта Даурбеков из Заречной Хасавюртовского района Дагестана летели днем позже. Поэтому я послал телеграмму в Союз писателей РСФСР с просьбой заказать для нас в гостинице двухместный номер, благодаря чему и познакомился с дочерью Саидбея Арсанова.
После утомительного дня мы с Несарсолтой решили пораньше прилечь и отдохнуть. Но тут неожиданно раздался телефонный звонок. Несарсолта взял трубку. Затем передал ее мне:
– Тебя спрашивают.

Я, естественно, удивился этому звонку. Мы никого не оповещали о своем приезде в Москву и гостиничного номера никому не давали.
Звонила некая Инна Александровна Буторина, представившаяся затем дочерью нашего Саидбея Арсанова. В тот день она, оказывается, ездила в Союз писателей РСФСР и ей сказали, что приехал чеченский писатель и остановился в гостинице «Байкал», дали ей номер телефона.
Я был шокирован ее сообщением – дочь Саидбея Арсанова! Мелькнула коварная мысль: «Не разыгрывает ли меня московская незнакомка?». Ведь я ни от самого Саидбея Арсанова, ни от других писателей никогда не слышал, что у него есть дочь, о чем не преминул сказать самой Инне Александровне.
– Да, я его дочь, – уверяла она меня. – И нам нужно обязательно встретиться. Ваш номер телефона мне дал Анатолий Вылегжанин из Союза писателей, – на всякий случай подчеркнула она.
Любопытство взяло верх.

– Где и когда встретимся? – спрашиваю.
– Если не возражаете, я сейчас приехала бы в гостиницу, – ответила она, чего я никак не ожидал: ведь время позднее. Но мне ничего не оставалось, кроме как согласиться.
– В том же 1935 году, когда арестовали отца, – рассказывала Инна Александровна, – родилась я, – рассказывает Инна Александровна. – Фамилия и отчество – отчима. Он умер, когда мне было пятнадцать лет. Воспитывала мать. Да и теперь живем вдвоем. Мама в тот день оставила записку в дверях для вящей убедительности: а вдруг отец среди вороха бумаг на столе не заметит сразу, потом она затеряется. Мама выехала в Москву к дальним родственникам. Потом она узнала, что его в ту же ночь арестовали. О его дальнейшей судьбе ничего не знала до 1959 года.
Однажды утром мама послала Инну в киоск за свежими газетами. Вместе с другими купила и ее любимую газету «Литературная Россия». Оба начали просматривать их. И вдруг Нина Никаноровна воскликнула:
– А он, оказывается, жив!
Она была взбудоражена.
– Кто это «он»? – спросила Инна.

– Твой отец, Инночка! Твой настоящий отец! – протянула она дочери газету. – Вот информация. В Москве, оказывается, проходила декада чечено-ингушской литературы. Возглавлял делегацию из Грозного твой отец, Саидбей Арсанов – он председатель правления Союза писателей ЧИАССР.
– Я была потрясена этой новостью, – рассказывала Инна Александровна. – Ведь до этого дня считала своим отцом Константина Буторина. Ни он, ни мама ни разу не заикнулись о Саидбее Арсанове.
Инна тут же позвонила в Союз писателей РСФСР. Там ей дали координаты Саидбея Арсанова.
Инна села писать письмо.
Саидбей прилетел в Москву на третий день. В аэропорту Внуково его встречала Инна.
…Саидбея Арсанова не постигла участь Саида Бадуева, Шамсудина Айсханова и других представителей чеченской интеллигенции. Судьба пощадила его. Он отбыл семнадцатилетний срок ссылки на Колыме. После освобождения его отправили в Казахстан, к своим сородичам-спецпереселенцам.

В 1944 году поверглись репрессии не отдельные личности, а целый народ.
Поиски жены не увенчались успехом. Она сменила фамилию. Теперь она была Буторина, а не Арсанова.
Там же женился Саидбей. Возобновил литературную деятельность. Написал теперь широкоизвестный роман «Когда познается дружба», выдержавший не одно издание в Алма-Ате, Грозном и Москве. А о колымской жизни Саидбея Арсанова повествуют его очерки и рассказы, вошедшие в книгу «Серебристая улыбка».
…Однажды, проходя мимо дома, в котором проживал Саидбей Арсанов, обратил внимание на мемориальную доску. Профиль писателя был прошит пулей.
Так пуля, выпущенная в Саидбея Арсанова в 1935 году, нашла цель спустя почти 70 лет.
Выжидала момент.

Вайнах, №9, 2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх