Ахмет Денисултанов. Рассказы

IMG_9428Заначка

Согласитесь, господа, что на свете нет ничего глупее, чем попытки заглянуть за авансцену и прочие кулисы грядущего дня, события и следующие за ними потрясения: озоновые дыры на солнце, глобальное потепление и Апокалипсис, после которого обязательный Судный день. Бесполезное это занятие: глазеть на декорации завтрашних метаморфоз, с их новациями, ожиданиями и, как следствие, – суетой, без которых эти мизансцены теряют шарм новизны и актуальность. Нас так и одолевает жажда определиться в схемах космических навигаций и векторе изменчивых синусоидов будущего. К каким только ухищрениям не приходится прибегать, чтобы на ладонях судьбы разложить в нужном нам порядке тайные тропы запредельных карм стратосфер?! И это не из лукавства или праздного любопытства, а подсознательное желание придать руслу времени осознанный ритм и определиться самим в разумном его пространстве как части общего мироздания. Мы хватаемся за любую нить, лишь бы эти холодные, мерцающие манекены наконец заговорили. Нам приходится гадать на бобах, если нет под рукой кофейной гущи, приглашать магов и факиров, а порой и вообще доходим до крайностей: занимаемся спиритизмом и прочим оккультным хламом. Мы верим в их сказки, что именно звезды управляют нашей судьбой-злодейкой, а не мы зажигаем звезды. Когда электрические лампады в дефиците, а лампу Аладдина можно найти днем с огнем, людям нравится верить, что за ставнями грядущих парадоксов кроются магические тайны небесной иерархии, их высот и падений. Мы с любопытством и благоговением смотрим в ночное небо с его лунным светом и неплохой коллекцией из звездных изумрудов, пытаясь забыться в ностальгических снах нирваны.

В небесных зеркалах надеемся отыскать свое отражение – единственное и неповторимое. Да, друзья мои, в этот астральный мир нас влечет беспомощность, мы теряемся в догадках и не можем найти ответа, чтобы потом учить других, определившись в знаниях и утвердившись в вере. Мятежная душа, как тебе хочется парить и скакать в этих частотах небесных прерий, в этих сказочных пространствах зефира из млечного теста! Нам не терпится окунуться в миражи виртуальных перспектив, строить небесные дороги и тротуары, ведущие в вечность, ставя на них указательные и запретительные знаки. И порою, отрываясь от всего земного, так увлекаемся отвлеченным, что принимаем мистические субстраты как руководство, забывая о настоящем. Иллюзия, дорогие мои, – это слишком отвлеченная категория, чтобы на нее тратить силы. Это мы рождены, чтобы сказку сделать былью, а не наоборот. Утро следующего дня – это мистерия, которую мы ждем, а не мистицизм с его священнодейством, так как ни гадальные карты Таро, ни схимники от магии и прочие прорицатели помочь не могут. Нужно начинать с себя, с этой отправной точки, ибо, как сказал Нострадамус, в нас, а не в абстрактных ремеслах суть сущего. Были бы горизонты и проекты в наших помыслах и делах, а будущее всегда можно сканировать. Да, господа, мы статисты собственных горизонтов, но никак не идеалисты, для которых, что ни мираж, то пища для авангарда. Нет, нам не чужда стезя наитий, тем более, что мы никогда не были воинствующими материалистами, дарвинистами и поклонниками Пабло Пикассо в период его декадентских умонастроений: от кубизма до абстракций.

Мы верим в закономерность, и это для нас закон. Весь отвлеченный набор концептуального – слишком призрачная мифология, чтобы служить идеей, а значит, будущее нужно не привораживать, а приближать всеми доступными средствами: от кирки и лопаты до трактора и бульдозера. Метафоры хороши для божественных литургий, а в жизни космополитизм напоминает метеоритный дождь, выработавший свой административный ресурс. Как говорится, лучше один нивелир, чем десять гороскопов, этих атрибутов шаманского фиглярства. Утро нового дня примечательно уже тем, что у него конкретный рабочий день и вполне осязаемая смета. А что касается временных стереотипов, то это тот же принцип домино, неукротимый вихрь суетных и праведных дел. Его философия – не хаос разрушения, а изменчивость истин и ценностей в пользу ценностей общественных. Частный сектор – он сам себе дока. Во временных эпицентрах все меняется буквально на глазах – мы, наши привычки и предубеждения. Течение времени, но именно оно увлекает нас и несет навстречу бурям и штормам эпохи. Это мы архитекторы и строители нашего светлого… Я в нас, в этой альфе и омеге духовности. Без этих выверенных прямых и уверенности в прямоте и правильности выбора наши отроческие представления о жизни были бы просто наивны. Утро приходящего дня, конечно же, переменчиво, как и все преходящее, но мы в него верим и ждем кардинальных изменений. Не правда ли, господа?

Ну вот, скажет уставший читатель, еще один философ-гуманист нашелся, чтобы учить материальному пониманию целей и задач. Сами, мол, разберемся, где цесарю – цесарево, а слесарю – слесарево. Поживем, увидим, где Бог, а где порог, без умников с незаконченным среднетехническим умом. Читатель всегда прав, если дело касается вкуса, как говорил один знакомый библиотекарь, – кажется, ее звали Фатимой. Но все дело в том, что ваш покорный слуга никогда не состоял в высшей лиге метафизиков от Сократа и до наших дней, я был обыкновенным разгильдяем, от которого время и пространство отвернулись, о небесах и не говорю. Никаких инерций жизненных сил, приливов и отливов вдохновения, а сплошной омут загульной бесшабашности. У всех нормальных граждан паровозы на всех парах летели вперед, заре навстречу, в то время, когда мой старенький городской трамвайчик стоял на отшибе в тупике и с грустью озирал окрест, дышащий угаром нового нэпа.

Да, джентльмены, я прочно поставил себя на запасные пути, а то и на вечный прикол, как крейсер «Аврора», и ходил только по одной заданной траектории: от винного отдела и до дома. Я вел беспорядочную жизнь отпетого эгоиста, а нетрезвое течение дней уносило меня все дальше от обитаемых островов, где кипела жизнь и в которой кипятили будущее цивилизованные граждане: от дворников до аристократок из глубинки. Я не читал газет, от мыльных опер меня спасал суррогат, а слово календарь я писал через «и». И кто знает, когда бы эта вакханалия закончилась, если бы не озарение, которое, как к Кришне, пришло ко мне в ослепительном сиянии хмурого мартовского утра, а точнее – 8 Марта, в Международный день солидарности всех домохозяек и трудящихся женщин, от скромных техничек в яслях до топменеджеров кампаний. Не скажу, что само утро предвещало мне какие-либо радости, тем более, что я находился еще в эйфории запоев, но это утро нового дня мне, видимо, принесли сами архангелы из небесной канцелярии во искупление.

Господи, на кого я был похож?! Ну точно, на Буратино, у которого выкрутили болты и шурупы, а заодно вытрясли из головы все самолеты, которые вечно в ней гудели, как рой пчел. Да, друзья мои, благость и на мою улицу пришла, праздник, так сказать. И что бы я делал без этого магического числа 8, за которое с этого дня я ухватился, как за вожжи сельский водовоз, ума не приложу. Представляете, какого гигантского человечище, какую глыбу мир потерял бы, если бы не это событие – день женщин, матери и ребенка, святого отца и духа. Аминь! Утро нового дня началось для меня грандиозным скандалом, а закончилось счастливой развязкой, хеппи-эндом, так сказать, выражаясь по-модному. Теперь я стою прочно на ногах, как в Гизах сфинкс, в моем воображении щебечут фениксы, и, стряхнув с себя пыль прошлых тысячелетий, вдруг заговорили древнегреческие мудрецы, перебивая друг друга…

Утро было как утро, ничего сверхъестественного. Не успел соседний кречет протрубить зорьку, как из курятника стремительно стали вылетать куры, которые устремились к кормушке со жмыхом и ванночкой с водой. Все шло по сценарию, заведенному еще со времен Адама. Солнце, зевнув, долго размышляло, об какой бы штакетник выпрямить свои косые лучи, и, наконец, взвесив все «за» и «против», остановило свой выбор на моем старом и обшарпанном, как мой выходной пиджак, заборе. Послушай, приятель, хотел было я его урезонить, но промолчал – похмельный синдром, видите ли. Голова была тяжелой, как турецкий барабан, а руки трясло, как у старого неврастеника или балалаечника-виртуоза. «Тут что-то не так», – подумал я и, кажется, был совсем рядом от истины… Стоило мне открыть глаза и решить, на какую ногу одеть левый тапочек, как над моей звенящей и зудящей головой поднялся смерч вибраций и посыпались черепичные осколки флюидов. Интонации, с которыми, словно снаряды, проносились слова, говорили сами за себя. Нет, я не мог ошибиться, мой воспаленный мозг и лакмус серого вещества прошили разрывными пулями голоса. Это не был прямой репортаж из преисподней или инсценировка спектакля «Ад в раю», звучал тенор леди Макбет из Бачи-Юрта и ржавый скрип вставной челюсти мамаши Кураж из того же колхоза. Это был сводный хор святого семейства: моей жены и тещи, куратора, а заодно и надзирателя нашей семейной богадельни. Конечно же, моя благоверная пела под ее фонограмму, и голос ее звенел в моих ушах, как иерихонские трубы во время падения Иерусалима. Попытка перекричать их была такой же безнадежной идеей, как и желание на мотоцикле обогнать эхо. Жена, видимо, пыталась объяснить мне сюжет «Последнего дня Помпеи», а теща – раскрыть трагедию картины Репина «Иван Грозный убивает своего сына Ивана». В эти минуты я думал, что меня зажали между двумя тракторами, что я – Робинзон Крузо на необитаемом острове, без духовной пищи, телевизора и секретаря Пятницы. Мне хотелось позвать маму.

Нет, лежал я и думал, сколько можно слушать одну и ту же ораторию из ржавой сковородки и жестяных банок?! Это невыносимо! Бетховену хорошо – он был глухим, а мне что прикажете делать с моим идеальным слухом? В эти минуты, растянувшиеся в столетья, я не просил у провидения крылья того коня, мне бы хватило и осла Али-Бабы, чтобы галопом умчаться за горизонт, в сторону канадской границы, поднимая пыль столбом. Никак бить будут, мелькнуло в голове, которая скрипела, как ржавый подшипник. Я закрыл глаза, тяжелые, как два медных гривенника времен стрелецкого бунта, и тихо вздохнул. Мне только самодеятельности не хватало в уборочную страду! Нашли время, ни свет ни заря! Прямо «Баккара», ни дать, ни взять. Жена-то ладно, ей не привыкать душу отводить, а эта чего со своим луженым горлом, как у Эдит Пиаф на бенефисе? Словно она всю сознательную жизнь запивала аспирин рыбьим жиром. Ведь и заехала-то всего лишь на минуту чай попить, а как освоилась, бульдозером не остановишь. Главное, рост маленький, а голосище будь здоров, ну точно как у Муму, которую Герасим собирается утопить в озере Иссык-Куль. Ну побаловалась бы калмыцким чаем с верблюжьим молоком, а там, глядишь, и встала, и прощайте, скалистые горы.

Я бы еще ей платочком помахал с балкона, большим таким, оренбургским. Не забудь, мол, в троллейбусе билет закомпостировать, а то, не ровен час, оштрафуют, гады. Ведь какой ни есть, а зять все-таки. Куда там, чувствовалось, что с гастролями она всерьез и надолго. Теперь этот устойчивый тандем никакая сила не остановит, будут пилить, пока не надоест, а надоест, будьте уверены, не скоро, аж к самому закрытию театрального сезона. Правильно ведь люди гутарят: жена – это место жительства тещи. Холестерин у них – дай бог каждому, ковшом можно черпать – не вычерпаешь. И жена туда же, вся в мать – голосистая. Знать бы раньше, отправил бы на восточный фронт с концертами для бойцов. А меня увольте, я вам не передовая с перспективой контрнаступления. И вообще, мне нельзя нервничать, потому что я и так нервный, малохольный и слабохарактерный. «Ты никогда не жил собственным умом!» – заголосила супруга на самой высокой октаве, которой позавидовала бы Изабелла Юрьева и даже сама Дездемона. «Сколько я тебя знаю, прохвост, – трещала, как пропеллер Карлсона, теща, стажер Большого театра, – у тебя никогда не было даже намека на мозги! Боже мой! – закатывала она масленые глазки и заламывала руки-кувалды, словно обращалась к присяжным. – За кого я отдала свою дочь? – причитала она патетически, почувствовав в себе азарт Ермоловой из МХАТа. – Ты ей жизнь испортил, ирод!» Выражения, к которым они прибегали, были семечками по сравнению с идиомами, которыми изобиловал их лексикон, наполненный бульварным жаргоном. Но с годами я к ним настолько привык, что они отскакивали от меня, как апельсиновые шкорки от Великой китайской стены, и не производили на меня ни малейшего впечатления, как музыка Шостаковича на жирафа. Я лежал, смиренно вытянувшись, словно Тутанхамон в золотом саркофаге, и с тоской думал о своем, о наболевшем. Перед моим мысленным взором проплывали корабли Колумба, слайды вчерашнего кутежа с друзьями. День какой тяжелый, вроде бы и не понедельник! «Дыма без огня не бывает!» – донесся до моего сознания визгливый фальцет жены.

«Вот-вот, – поддакивала теща, – он и есть – пожар пятой степени!» – «Угадала, – сказал я сам себе, потому что во мне горело все, что легко воспламеняется: трубы, шланги и желудок, который настойчиво требовал холодного пива. – Подожди, родной, потерпи маленько, вот выйдем из окружения, напьешься, как лошадь д′Артаньяна. Санта Мария, – причитал я про себя, обращаясь к женскому пантеону святых, – когда же наконец, закончится эта психическая атака, когда мимо меня промчится Чапаев на белом коне, размахивая шашкой, а Анька- пулеметчица развернет свой чертов «максим»?» Я покосился в сторону дам. На меня, не мигая, смотрели четыре прожектора, из недр которых струился елей небесных кар, сыпались паровозные искры и разлетался пепел Везувия. В комнате воцарилась ледяная тишина. Я решил ею воспользоваться, как коридором для выхода из ситуации. «Вы мне сегодня дадите возможность встать и одеться?» – тихо, чтобы не нарушить неустойчивый паритет, спросил я. «А может, тебе еще и пива в постель вместе с тапочками?» – спросила жена. «Неплохо бы, белые с бархатной оборкой, – поддержала идею теща. – В самый раз будут». А мне, что ни говори они, страстно хотелось жить и быть полезным обществу в частном порядке и человечеству в глобальных масштабах. Дождешься от них пива, как же! Держи карман шире! И эта хрупкая надежда умерла сразу же, еще не обретя форму и содержание. «Где зарплата?» – поставила благоверная вопрос ребром. «Деньги куда заховал?» – голосом матерого рэкетира повторила и теща. «Простите великодушно, вы, это самое, про какие такие деньги изволите спрашивать?» – сделал я вид, словно не понимаю, о чем предмет торга. «Ты из себя Бальзаминова не строй, умник, – стала наезжать начитанная теща. – Фунты и стерлинги, которые ты вчера пропил вместе со своими дружками, похожими на тебя, как два кирзовых ботинка без шнурков. Наша женская почта не хуже английской работает. Думаешь, мы не знаем, в каком доме и у кого чинил ты санузел? Все доложили, не отвертишься!»

Вертеться мне было не с руки, потому что голова и так шла кругом, как глобус Магеллана. «Даже на женский день собственной жене подарок не догадаешься купить, муж называется, одно недоразумение!» Теща стояла как каменный истукан с острова Пасхи и суровым голосом железной леди произнесла: «Да что с ним говорить?! Ирод он и есть ирод!» – при этом манипулируя увесистой сковородкой, которую я на свою голову купил жене на прошлое Восьмое марта. «Вот и делай после этого женщинам добро – себе хуже выйдет», – думал я про себя и произнес: «Ну что вы раскудахтались, дайте хоть сообразить!» – «Нет, – возмутилась совершенно искренне теща, при этом делая большие, как планета Юпитер, глаза, – он еще, бессовестный, соображать собрался! Это с какой-такой стати и на какие шиши?» – «Да, на какие?» – встряла и жена, которой мысль о деньгах со вчерашнего дня не давала покоя. Нет, жену понять можно было, ей не впервой, но эта-то чего на амбразуру лезет, спрашивается? «Ну это уже перебор, – обратился я к женщинам, – не забывайте, что я техник-сан шестого разряда и у меня незаконченное среднетехническое образование. Можно сказать, маг до диплома, а там, как знать, может и до управдома дорасту. Я, можно сказать, последний из могикан, о таких, как я, в народе говорят – мал золотарь, да дорог. Да если бы не я и мои золотые руки, давно наступил Всемирный потоп, а там, сами знаете, каждой твари по паре». Жена с тещей ядовито посмотрели на меня и многозначительно переглянулись: ну-ну, мол, зятек, продолжай, а там видно будет, куда и кого вынесет Ноев ковчег. «У всех мужья, как мужья, – запричитала супруга ненаглядная, – а этот эгоист и хам только и знает, что жить для себя и в свое удовольствие! Вот, Табаркин муж на Восьмое марта микроволновку купил ей в подарок. Не нарадуется соседка».

– «Послушай, – говорю я ей, – Сацита, что с чеченского переводится как – тормози, ты всю жизнь в Бачи-Юрте танцевала от печки, и, между прочим, у тебя неплохо получалось, а теперь выходит, что разленилась, не можешь тарантеллу итальянскую разучить или калифорнийскую джагу-джагу? Главное – полезно и интересно». – «Сам ты жук колорадский!» – ожила вдруг теща, которая стояла молча посередине комнаты, как шкаф времен Людовика XV. И они удалились на кухню, видимо дорабатывать стратегию дальнейших действий. Я тихо встал, накинул халат и побрел в ванную, дорога в которую сначала прямо по коридору, а потом резко сворачивала налево. «Как же так? – думал я, семеня тапочками и перебирая, словно колоду карт, возможные варианты, на которые можно было бы опереться. – Ну-с, голова, думай, папаху куплю. Если вчера было седьмое марта, значило по логике вещей, что сегодня должно быть восьмое марта. Так-с, что мы здесь имеем?» – промурлыкал я, внимательно разглядывая календарь, который висел тут же, вместо того, чтобы красоваться на комоде, таком же древнем, как мир. Под цифрой 8 стояла жирная красная черта. «Меж-ду-на-род-ный жен-ский день», – прочитал я по слогам, так как без очков видел слабо. Ну и ну, так сегодня же у Сациты профессиональный праздник, надо же, а? То-то я вчера заглядывался на веник в хозмаге и еще подумал, с чего бы вдруг это. Надо же, интуиция подсказала, а привычки взяли верх. «Эх ты, чучело!» – и я вздохнул глубоко и страстно. Мне ее стало жалко, горемычную, вон как надрывается, изводит себя, пытаясь вернуть мою заблудшую душу в лоно добродетели, света Божьего не видит. И я вдруг явственно увидел ту самую дорогу, ведущую к ней, заросшую бурьяном и можжевельником, колючкой и репеем, а на небесном своде дома висит в дверях большой амбарной замок, ключ к которому я, видимо, потерял всерьез и надолго. Я взглянул в зеркало. На меня смотрел незнакомый мне мужчина – небритый, бледный, осунувшийся и пожеванный, как бурелый огурец. «Привет, Франтоцци!» – хотел, было, я поздороваться, но промолчал, потому что эта физиономия принадлежала мне. «Что, – кивнул я отражению, – дошел до ручки, докатился, колобок с щетиной? Так тебе и надо, по Сеньке и шапка, как говорят классики».

Теперь мне стало жалко себя, такого неустроенного, без плаща и принципов. Потом мысли плавно перевели стрелки на жену. Намаялась, думал я о ней, ведь лучшие годы отдала, можно сказать, положила, на алтарь моего невежества, можно сказать, безвозмездно. А что получила взамен? Ничего, так себе – мужа, который тяжелее стакана отродясь в руках ничего не держал. «У, морда, – сказал я отражению в зеркале, – погоди у меня!» Теперь человека в зеркале я ненавидел и стеснялся одновременно. «Черт, – как током пронзила меня мысль, – да ведь это не сон, а явь! Людей бы постыдился, – снова обратился я к двойнику в зеркале, – ходишь, позоришься, Квазимодо». Нужно было что-то менять. И я вдруг вспомнил, что на черный день всегда в заначке прятал определенную сумму, чтобы не клянчить у жены. За несколько лет там должна была набежать достаточная сумма. «Чертов склероз, проклятый алкогольный синдром!» – ругал я на чем свет стоит все, что связано со спиртным. Предварительно закрыв дверь, я лихорадочно стал искать схрон, заначенный от всевидящих глаз жены. Я знал, что тайник здесь, где-то за ванной, в целлофановой сумке. Я нащупал пакет и, к великому моему счастью, там, как неприкаянные, лежали деньги. «Без денег нет свободы», – вспомнил я слова А. Пушкина и почувствовал, как учащенно забился пульс, а сердце готово было записаться в отряд космонавтов. План действий у меня созрел быстро, как у Наполеона: умыться, побриться и освежиться мужским одеколоном, который сиротливо стоял с краю, и какой- то пижон улыбался с его этикетки. Это был подарок Сациты на мой день рождения, и я его не выпил только потому с похмелья, что это была память. Я посмотрел на потолок, но архангелов и херувимов там не было, видимо, у них в инстанции шло профсоюзное собрание. Но, как бы то ни было, я был им благодарен, что сподобили меня пройти сквозь тернии совести именно 8 Марта – в день всех женщин, которые достойны таких джентльменов, как я. Тот пройдоха из зеркала исчез, как если бы его никогда и не было. Передо мной во весь рост стоял мужчина средних лет, свежий, как помидор, и жизнерадостный, как Чипполино. «Ну-с, – сказал я, – граф Нулин, вперед и да помогут нам боги». Положив деньги в карман, я решительно открыл двери навстречу утру наступившего дня. Я чувствовал за спиной крылья Икара, прилив сил, бодрости и вдохновения.

«Спасибо тебе, заначка, – повторял я снова и снова, – выручила, именно в самый черный и ясный день в моей забубенной жизни». Об меня с грохотом разбивались волны прибоя, накатывающиеся аж с самого Тихого океана. «И носило меня, как осенний листок», – вспомнились слова Есенина Сереги, и на душе запели соловьи, зачирикали воробьи и захлопали крыльями аисты. Я сердцем чувствовал, что они солидарны со мною. «Господи, – сказал я себе, – как же этот мир прекрасен, а я его не замечал столько лет!» В коридоре я носом к носу столкнулся с женой и тещей, которые, видимо не узнав меня, молча прошли мимо, даже не поздоровавшись. «Сацита, – окликнул я жену, – ты чего, совсем с горя ослепла? Это ж я – Жангоз». Теперь очередь удивляться дошла и до них. Они стояли, широко открыв рты, оглядывая меня с ног до головы, потому что с головы до ног я был совершенно неузнаваем. В новых штиблетах, пиджаке и, вы не поверите, в галстуке со старомодными попугаями. «Ты это куда собрался?» – спросила меня жена тихо. «Да-да, зятек, предъявите путевой листок». – «Да не волнуйтесь вы, – заверил я их, – ставьте на стол все, что бог послал, а я за подарками, как-никак 8 Марта и положение обязывает. И запомните: где сосед купит микроволновку, там я поставлю доменную печь», – с этими словами я решительно открыл дверь и, насвистывая весеннюю мелодию, направился в сторону супермаркета делать покупки жене и, конечно, теще, ведь если бы не она и ее строгость, то что бы со мной сталось завтра?! Представляете, как бы я смотрелся в зеркале утра, свежего и жизнеутверждающего утра завтрашнего дня…

Анданте Страдивари

Да, друзья мои, нашим бренным миром со дня его сотворения, от Адама и Евы, за редким исключением – в смысле локальных войн, глобального потепления, мазутных пятен на солнце, демографического взрыва цунами на бытовой ниве – правит, как следствие, классическая гармония двух постоянных величин: божественного откровения в качестве нашей бессмертной души и окружающей нас тройным кольцом природы, как живой, так и не особенно – перламутровых гор от Кордильер до Тибета, оливковых рощ и маслиновых деревьев, морей, океанов и нашей речки за околицей с глупым названием Гусиная, в хаосе, в котором, вполне разумном, мы ищем не только совершенство и согласие физического и духовного, единство и борьбу противоречий этих стихий, но и таинство мириад звуков, их фантастические оттенки и значения, смысл и весомость. Да, джентльмены, мы, как ни крути глобус головы, в плену броуновских эквивалентов движения и статичных амплитуд классического, которые довлеют на нас своей романтичностью не по дням, а охватывают столетья и даже эпохи. А зачем мы ищем в центре мирозданья эту золотую ось, что движет нашим духовным, в поисках отвлеченных нимб и харизм Вселенной, ее тайн и загадок? А затем, господа, чтобы, собрав все это природное воинство в один единый калейдоскоп, поставить на них соответствующую их статусу и фабуле редакцию, убедиться в торжестве сущего и вящего в мироздании, которое довлеет над нами своим многообразием спектров, романтизмом, траекторией изломов форм и красок, а чаще их антиподами – что делать, о времена, о нравы от Пикассо до Дали! – в общем, где звезды, там ищите не только женщину, но и тернии, в которых, как правило, кроются муки творчества. Вот вы, умные, образованные, тоже не без комплексов африканских страстей, водопадов Виктории и Ниагары, космических ораторий и прочих полонезов Огинского на пару с оркестровым маршем Мендельсона, спите и видите, что многообразие мира предметов и физиономий есть та самая панацея для подвижничества, творческий стимул для того, чтобы в один хмурый понедельник или благодатный четверг отбросить вериги бытового, досужего, и воспрянете духом, обретете крылья и прочие атрибуты небесных знамений. В вас проснется его величество идеал, который слишком долго спал и, скорее всего, храпел на всю Ивановскую, прежде чем дать нам понять свою значимость и довостребованность.

«Синтез – вот благо!» – будем мы кричать со всех балконов и чердаков, делая робкие попытки соединить в один пестрый калейдоскоп всю гамму от звуковых эффектов окружающего мира до хореографии напудренных ангелов, с румянцем и с арфами в руках. «Осанна! – будем мы трубить в восторге. – Даешь волшебные симфонии, пронзительные арии и сногсшибательные пьесы для механического пианино и шарманки в стиле раннего Шопена и более позднего Пола Маккартни!» Да, любезный, именно природа, она, родная, и есть учительница одаренных учеников, а не какой-нибудь чулок со старорежимными привычками, чопорная и деспотичная. «Нет!» – скажут хором служители культа Терпсихоры, настраивая свои уши и камертоны, чуткий слух на лирический лад, вдохновенно прислушиваясь к каждому шороху в небесных сферах и зодиаках, видя даже в пролетающем мимо метеорите нотное определение своему внутреннему до, ре и особенно ми, а не му… или, на худой конец, мессию из космического хорала. А потом, связав всю эту петрушку в один звездный пучок из вселенского хлама квинт и гамм, попытаться создать одну квинтэссенцию торжества, разумеется духовного: сочинять возвышенные гимны солнцу, богу солнца Ра, дифирамбы в честь его коронации крестным отцом семи небес, а также чувственные «лунные сонаты», от которых не только слезы накатываются на глаза, подобно ночному бризу, но и душа треплет мысли и трепещет крыльями, белыми, хрупкими, словно херувим из небесной богадельни. О, эта сказка естества! Сколько мук и жертв приносится на твой алтарь, сколько гениев и злодеев встречается на этом тернистом пути, но чаще дилетантов и бездарей всех мастей, для которых музыка – это фон, а сами они универсальное приложение к нему.

Прав был тот пиит, который однажды изрек: «Из всех искусств лишь только музыке любовь уступает». Сильно сказано, главное в точку. Любовь, она что, ну пришла без стука, ушла, не закрыв за собой двери, только и видели на горизонте ее темно-вишневую шаль с оборками, а музыка остается в завыванье ветра в февральскую проседь, полете шмеля, в скрипе шатающихся под тяжестью снега берез и кустов рябины, калины и т.д. Да, джентльмены, жизнь короткая штука, а искусство вечно, как наши надежды и разочарования, радости в жизни и утраченные иллюзии отроческих лет, фантазии, так сказать, искренние, как все наши заблуждения, но уже ставшие взрослыми и неопределенными в желаниях и поступках. Но это все в будущем, с издержками которого нам не раз придется столкнуться в повествовании, в его сюжетной канве. Однако не будем торопить события, от этого только вред, а продолжим чертить и выверять камерность линии повествовательной, которая, подобно Ариадне, выведет нас в обстоятельства сюжетной завязки и ее развития, строгих дилемм и парадоксов жизненных ситуаций и коллизий ее жанров, имя которым – непостоянство! Ну так вот, касаясь музыкальных импульсов, тактов и композиций, так без них что борщ без томата, а шахматы без мата, от слепого Гомера до Россини с его ариями и «Риголетто» в придачу! Ну как же, без таких столпов и жизнь не в жилу, и быт не рапсодия! Как-то, по молодости-глупости, мне в Центральной городской библиотеке в руки попала книга «Илиада», песнь песней про чудаковатого авантюриста Одиссея и золотое руно, которое на поверку оказалось фальшивым.

Но суть не в этом. В мою юную, еще не окрепшую душу запали плач отчаявшейся жены, матери его детей, и желчь в нем, от бесконечных бытовых и семейных свар, от которых тот решил избавиться раз и навсегда, был бы подходящий повод. Повод, конечно, был дурацким, но он и послужил как руководство к действию. «Ты куда? – кричала она белым стихом, обращаясь не то к морю, не то к этому искателю приключений. – Одиссей, черт бы тебя побрал с твоим золотым руном! Чтоб с него шерсть слезла, чтобы на нем пробу негде было ставить, вернись! Я все прощу, все твои долговые обязательства, мои сбережения на тунику с диадемой из хризолита, которые ты бессовестно украл и проиграл, не отходя от рулетки в местном казино. Сволочь!» Конечно, этот вольный перевод Гомера далек от оригинала и с текстом ничего общего не имеет, но что мне оставалось делать после Пенелопиных истерик?! Короче, злой я был на Одиссея – из-за жалкого, облезлого руна уплыл к черту на куличики, куда-то в районы Колхиды, бросил молодую жену на шестом месяце беременности. Без средств на оплату коммунальных услуг, пищи и размытой перспективы. Нет, это ж надо! Уплыл, эгоист, чтоб тебя Посейдон трезубцем огрел, чтобы твой пиратский фрегат «Арго» волны поднимали аж до девятого этажа! Гад! Топить нужно таких, как Герасим Муму и иже с ними. Ну бог с эмоциями, в сцене прощания меня поразило другое: травящая сердце песня-монолог с пирса Эгейского моря, которую вдохновенно, с пафосом, перекрикивая шум прибоя и крики чаек, пела-причитала убитая горечью и злостью законная супруга Одиссея, Пенелопа, двадцати четырех лет от роду, а ее зов души и голосовые связки сопровождала отчаянная музыка, да не «Битлз», а хора арфисток в тонких белых туниях, с длинными рыжими волосами и с мраморными лицами местных феминисток. Пенелопа пела, а прибой рыдал, как младенец в колыбели, разбивая волны о прибрежные скалы и топя в соленой морской пучине слезы горючие и горячие, как беляши на центральном рынке. О музыка, ты властелин дум, какое счастье утонуть в небесных акафистах ангелов из тамошней филармонии, бетховенских фуг органа с тысячами труб, похожими на ракеты, стартующие в стратосферы и прочие галактики, орбиты и бесконечности!

Да, родные мои, в этом вихре чувственных знамений, бурлящих через край эмоций отчетливо видны знаки свыше и их благословление на симфонические подвиги и прочие аранжировки творческого духа. Не хватает только дядьки Черномора-дирижера с суровым, если не сказать свирепым, выражением лица и волшебной палочкой в руках, порхающей в воздухе, выделывая кренделя. Это была мистика, она и завораживала что твой новый велосипед или самокат в детстве. «Черт, – сидел и думал я, – ну почему родители не вложили в меня, как анафему или дискету, способности, естественно, музыкальные? Кто знает, научись я играть на гармошке-двухрядке, то сколько бы гениальных частушек мир обрел в моем исполнении… Нет, обошли, не заметили талант, закопали способности, обещавшие вырасти до филармонических, представляете?» Забегая вперед, скажу, что годами позже во мне все же произошли вместе с акселерацией и трансформации внутреннего плана, так сказать, в духовных генах и чакрах. Да, уважаемые, в силу обстоятельств, которые, как известно, выше нас, мне удалось обмануть судьбу и уйти в ту область творчества, где меня ждали меньше всего.

Мое природное упрямство, видно, в отца, заставило меня изменить мои юношеские мечты и стать механизатором, чтобы на всю оставшуюся жизнь уйти с головой и рыжей шевелюрой в яровые и озимые земледелия. Представляете, после всех этих филармонических выездных сессий меня как магнитом потянуло в те веси, где царили магия музыкального исполнения и переполняющие душу радость от встречи со зрителем и букетами цветов. Да, я хотел быть на виду, хотел, чтобы меня любили, ценили и боготворили, как звезду по имени Солнце. Короче, я стал посещать музыкальный класс, осваивать азы хореографии и штудировать литературу. Колхозное поле осталось далеко за горизонтами, а отцовский трактор сиротливо стоял на вечном приколе в мастерской-причале. Но вот беда-то, обмануть-то можно только себя, но не провидение, не спрячешься за самообманом и тщеславным воображением, все равно линия жизни вернет нас на круги своя и поставит на свое место. Это мне станет ясно гораздо позже, когда я физически почувствую свое фиаско и разочаруюсь в правильности выбора. В общем, бес попутал, а вернее, то материализованное вдохновение, которое появилось из ниоткуда, внушило мне виды на будущее, расписало все буквально по нотам, убедило, что я непременно стану классиком и что меня с нетерпением ждет «светлое» будущее. Короче, купился я на его внушение и стал искать в себе все музыкальные колодцы, начал рыть, рыть, на другое не хватало ни ума, ни талантов.

Я, еще будучи пацаном, не знал, что только бесцельно трачу время и что ностальгия по детской мечте стать трактористом, как папа, все равно вернет меня в свое добродетельное лоно. Что делать, волны жизни понесли не туда и не в ту степь, я теряю время, нервы и папины деньги на буфет, но зла на себя не держал – что ж, что посеешь, то и пожнешь. Уже потом, позже, я скажу себе: «Нет, Халил, на музыку я не злюсь, и на то вдохновение в лице ангела в смокинге и с видами на мое творческое дарование тоже не держу греха, поэтому, обращаясь к вам, дорогие любители и профессионалы, дорожите хрустальными мечтами, любите в себе совершенство, совершенствуйте его, тогда ваши чувственные порывы обретут вполне осязаемые формы, и они уже 31 №8 август 2010 не будут такими прямолинейными, как линия на карнизе или трамвайный рельс. Цените в себе все алгоритмы, которые бог послал, и вы даже не заметите, как станете добродетельнее, утонченнее и даже еще тоньше. Насвистывайте легкомысленного Гайдна, ничего предосудительного, этот парень свой в доску, современен, как битлы. А вам от этого станет легко и свободно, захочется летать и петь. Что касается меня, то каюсь, согрешил, и теперь этот ностальгический угар все чаще возвращает меня в молодую, отчасти сознательную бытность и ее перипетии. Когда, помните, материализованное вдохновение с арфой подмышкой и почему-то в котелке убедило меня пройти полный курс шпицрутенов музыкальной Голгофы, чтобы получить диплом о среднем музыкальном образовании! Сбил все-таки, гад, спонталыку, а зачем, уж лучше бы в трактористы, там моя стезя – корни, так сказать. Да, друзья, бросился я в объятья жизненных потрясений с последующим вскоре крахом и веры в свои силы, талант и светлые горизонты. А что делать, взялся за чужой гуж, не говори, что дюж. Попробовал, и вот ваш покорный слуга стоит на распутье, как былинный витязь, потерявший компас и жизненные ориентиры. Господи, ну откуда явилось оно, это самое вдохновение, лучше бы оно перепутало адрес, дом или улицу. Так было бы лучше мне, ему и трактору. Но все об этом, как говорится, P. S., время покажет, кто прав, кто виноват. Ну так вот, вручили мне корки и как выпускника, подающего все что угодно, кроме надежд, направили в провинциальный театр, правда еще не погорелый, но без амбиций на элитарность. В общем, за что боролись, за то и напоролись. Короче, терпи казак, есаулом будешь, а потом, как знать, может и атаманом. Правда, уж лучше атаманом, чем бездарью, пусть даже и дипломированной.

Ну а теперь по порядку слайды из туманного прошлого, театрального, так сказать. Театр наш весь сезон давал трагедию Шекспира «Отелло», впрочем, как и другие постановки, разные по жанру и направлениям, по качеству, естественно, средние. Поскольку мои вокальные данные были достаточно слабыми – ни тенора, ни баритона, – и ни у режиссера, ни у ассистентов они не вызывали оптимизма, то я достаточно долго оставался в тени славы ведущего тенора Биболта Садуллаевича, который спал и видел себя на сцене большого Мариинского зала, себя и соответствующего зрителя, в декольте, глубоком, как овраг за нашим селом, и в бриллиантах, сверкающих, как звезды, ну и, естественно, с морем цветов, в котором он готов был хоть сегодня утонуть. Восхищались им буквально все: режиссер Абдул, ассистентки, те еще мартышки и все без исключения работники сцены и даже Зулай, гардеробщица, знаток театральной кухни и критик похлеще Белинского. «Душка, ах, ах!» – прижимали они кулачки к подбородку, и глаза их светились, что твой яхонт. «Биболт Садуллаевич, ваш выход!» – раздавалось через репродуктор в гримерной, и он шел на сцену весь из себя, укомплектованный под Отелло, решительный и свирепый от ревности к Дездемоне. Все перед ним расступалось: и декорации, и юпитеры, и напряженная тишина в зале. Я же сидел у себя на куличиках, всеми забытый и позаброшенный, и, тупо разглядывая свою загримированную морду, твердил, как заповедь: «Сволочь, чтоб у тебя борода отклеилась, чтоб тебе Дездемона в харю твою черномазую плюнула. Вон, началось, забыл, теперь не остановить, глотка-то луженая, одним словом – арап!» Со сцены донеслось шипение Отелло: «Ты молилась перед сном, Дездемона?» Как же, тебя, ревнивого психопата, ждала! Убийца! Как мне хотелось в эти минуты после преступления, чтобы на его руки одели браслеты менты и посадили на всю оставшуюся жизнь! Ну, кажется, и все, действие последнее закончилось, Дездемона преставилась, короче, концы отдала, зрители, все еще потрясенные от увиденного, заторопились к выходу. Аншлаг полный, надо отдать должное, чтоб он сопрел. Я наспех смыл грим, выключил свет и вышел из подземелья на божий свет, в котором мне была вымощена дорога в коммуналку на общаковских 32 №8 август 2010 началах хрущевских трущоб. Сами понимаете, ни собой, ни жизнью, ни бытом я не мог быть доволен, а что касается женщин, то, как вспомнишь хрипы Дездемоны, которую этот гад Отелло так самозабвенно душил, так думать отпадает масть. Скорее, думаешь, в постель, а там, глядишь, сны широкоформатные, цветные – поле, трактор и запах полноцветья. Вот она жизнь – раздолье, живи и радуйся, дыша во все легкие, еще не прокуренные никотином. «Как думаешь, Ленский, – говорю я мысленно, – что день грядущий нам готовит?»

А грядущий вторник как раз-то и подарил сюрприз нежданно- негаданно и в мою пользу. Есть на земле правда, а на небесах бог, услышали- таки ангелы мои стенания и угрызения остатков совести. Мне засветили окошко в ночи, луч света в темном царстве и мать Тереза с ее лучезарной улыбкой и добродетелью. Дело в том, что тенор наш замечательный оказался на больничном, гланды, видите ли, у него расшалились, с бодуна, видимо, простудился, они у него, как батарейки китайские, сели, и он охрип, а потом и вовсе осип, как дед Щукарь. В общем, захворал, ну и черт с ним, не велика потеря, чтоб ему пять раз в день медсестра клизму ставила и заставляла пить ведро марганцовки. Хорошо-то как, закатывал я глаза к долу, где рисовались миражи один другого заманчивей, потирал руки от предвкушения успеха и признания, а то от безденежья и жизнь не в жилу, да и голос сел и стал дублировать ржавый керогаз в тот самый момент, когда в нем заканчивается солярка. Ну, слава богу, через неделю дебют, аншлаг и слава, слава, слава! «Ну, Дездемона, держись!» – зарычал я в святой ярости, из меня посыпались искры, ударил гром, и комнату осветила вспышка молнии. «В ревности больше уязвленного самолюбия, чем самой любви», – вспомнил я слова афериста и стал готовить себя к пьесе, настраивать голос и заучивать текст. «Ты молилась перед сном, Дездемона?» – обратился я к девице с плаката, висевшего на стене, и хихикнул, ехидно так. «Этот благословенный день дебюта моего наступил, час пробил, милости просим, – сказало мне вдохновение. – Ваш путь на сценический олимп усыпан цветами, о терниях можете не беспокоиться, теперь вы Юлий Цезарь театрального действа, герой и душка-душкой, у ваших ног букеты раз и миллион воздушных поцелуев.
Вперед, Антонио, тьфу – Отелло, дерзайте, душите на здоровье, да не увлекайтесь, актриса уж слишком хрупкая». Спектакль шел ровно, как и положено. Свет рампы, юпитеры и декорации, которые менялись через каждое действие: природа сменялась панорамой моря, анфилада мраморных колонн и парков – роскошными апартаментами в спальне, кругом бархат, шелк и вологодские кружева всех оттенков радуги. В зале, как в храме, было тихо, и все, надо полагать, шло к развязке в последнем действии. Зрители, затаив дыхание, ждали крови. Одни Дездемону жалели, другие оправдывали ревность Отелло: мол, нечего по мужикам бегать, пока муж по командировкам на полях сражений. А то ей гулять можно, а ему ее грохнуть – нет, терпите, значит, рога-то не жмут, хоть и в прихожую не помещаются, приходится оставлять за дверью. Стыдоба-то! Все шло к корриде, я, как колхозный бык Гоша, с залитыми кровью глазами, и Дездемона, жертва всесокрушающей страсти. На сцене мой Отелло заливался то соловьем, то щеглом, то удодом и так увлекся ролью, а особенно страстью, что ревности не почувствовал. Вжившись в образ этого кучерявого ревнивца, он стал похож на саблезубого тигра и так рычал слова из текста, что и фейерверка не нужно было. Море, облака и интерьер были буквально наэлектризованы жаждой святого мщения. Совсем чернявую башку снесло, ни дать ни взять.

Публика готовилась к худшему – к развязке откровенной и драматической по сути, даром что трагедия. Дездемона, молодая, подающая большие надежды актриса, сидела на краю кровати-раскладушки ни жива ни мертва, в общем, в оцепенении. Я же, весь ушедший в топи ревности, задаю ей нелицеприятный вопрос- наводку: «Куда, – говорю, – гадюка, платок захавала, большой, оренбургский и пуховый притом? Я его тебе в прошлом году в райцентре на пять телков выменял. Говори, стерва, а то грех на душу возьму, ей-богу». В зале звенящая тишина перешла в гробовую, все зрители, от мала до велика, ждали мести как минимум четвертой степени. Режиссер от моих импровизаций приходил сначала в ужас тихий, а потом его и вовсе хватала кондрашка. «Валидол, где валидол?» – кричал кто-то за кулисами. «Да нет, тут, как минимум, карвалол нужен», – отвечало эхо. «Тебя не спросили!» – парировал некто из толпы. В общем, ажиотаж был полный: топот ног, улюлюканье, свист, а большинство и вовсе смеялось и хохотало до коликов в животе, ну прямо не трагедия, а сплошной цирк «Шапито» из областной филармонии. Короче, в оперных весях я имел колоссальный успех. «Вон, смотрите, – кричали из очереди за моим очередным аншлагом, когда я входил в вестибюль театра, – Отелло идет недоделанный!» – и начинали кто показывать пальцем, кто крутить тем же пальцем возле виска. «Да какой из него Отелло?! – хмуро отзывались оппоненты из толпы. – Фигляр, да и только! Клоун и паяц в одной упаковке, – подводили они свое резюме и кивали друг другу головой: – Ему бы в цирк на трапецию, ан нет, туда же, в оперу, видите ли!» – фыркали они, как лошадь Вронского, и продолжали хмуриться. А мне-то что, я плыл по волнам и гребням мимолетной славы, пусть и допотопной, которая поднимала мой имидж, рейтинг и еще черт знает что. Я чувствовал себя каравеллой Магеллана, которая плыла куда угодно, лишь бы не в ту творческую широту, долготу и мириады. А тем временем жизнь с ее временной характеристикой шла своей чередой, отбивая подковами чечетку.

Я как был второстепенным, то есть на вторых ролях, так в этой ипостаси и оставался. А поскольку ведущий солист был на больничном – дай бог многообещающем, в смысле болезни, – я продолжал озвучивать этого мерзавца Отелло. В общем, от представления к представлению я так вошел в роль Отелло и его африканских страстей, которые клокотали в нем, как водопады Гудзон и Виктория, что его личную трагедию стал воспринимать, как свою. «Ну, Дездемона, погоди! – твердил я, как оглашенный. – Аз воздам!» Шла пьеса – вселенский памятник человеческим страстям, и, как водится, в кульминационный момент последнего действия на меня снизошло такое бешенство ревности, что я стал вдохновенно душить актрису, тьфу ты, Дездемону, что ей после спектакля вызвали неотложку и ее пришлось срочно положить в больницу на предмет смещения шейных позвонков. Ася, это милое, хрупкое создание, целых три месяца лежала в гипсе, не вылезая из стационара. Жалко, конечно, девку, перспективная была актриса. Да, к сожалению, искусство, как молох, всегда требовало жертв, ничего не попишешь, и теперь, когда ее выпишут, то будут доверять второстепенные роли в постановках типа: «Кривошейка и семь отпетых гномов». Прости, Ася, тьфу – Дездемона, в гробу я видел этот чертов платок, чтоб его моль съела с чесноком и не подавилась. Сами понимаете, что для лысого режиссера-постановщика мои последние изыски на сцене переполнили его ковш терпения, потому что это была последняя ложка дегтя из моей необъятной бочки. Тонкий, холеный палец его указал на дверь, которая была тут же, под рукой. Да гори она синим пламенем и пожаром пятой степени, чтоб Али Хасаныч соответствовал отныне своему истинному статусу – заведующий погорелого театра. Ха-ха, здорово, мое самолюбие, тщеславие и все прочее удовлетворены вполне, я доволен, и можно смело опускать все декорации и мизансцены до скончания веков. Прощай, Шекспир, рад был познакомиться, прощайте, скрипки, альты и большие турецкие бараны, и ты, суфлер, чтоб тебе ни дна ни закрутки, пьяница и дебошир со стажем.

Представляете, нажрется, гад, во время спектакля и лыка не вяжет, шакал, а из его суфлерской конуры доносится такое мычание, как если бы колхозных бычков погнали на водопой к ближайшему пруду. В общем, многотерпение великомученика Али Хасаныча прорвало, как дамбу. «Все, – сказал он, как ломать отрезал, и в руках его лопнул большой мыльный пузырь. – Баста! – перешел он на латынь, и шаровые молнии из его глаз расчертили пунктиры горизонта, куда мне с суфлером Баудином следовало грести свои стопы. – Лыжи в углу, ноги дорогу знают, двигайте, господа, вы друг друга стоите. Аревуар!» – Али Хасаныч закатил глаза к долу, смачно хлопнул себя по ладоням и, счастливый и довольный, как мамонт, отправился в рабочий кабинет смаковать наше отплытие. «Так-с», – сказал он, глядя в туманные дали, и задышал полной грудью свободно и легко. У суфлера, уже бывшего, был свой взгляд на жизненные коллизии и их пертурбации, правда, меркантильный, потому что после недельного запоя карманы его дышали на ладан, а ему нужна была срочная дозаправка, хоть денатуратом. В общем, с утреннего бодуна он был категоричен: «Что это значит? То есть как это так, без выходного пособия?! – а потом жалобным дискантом начинал канючить: – Ну хоть малость, на опохмелку да на понюшку табака, душа требует, дай принять на грудь». – «Чего? – недоуменно спросил его режиссер больших и малых трагедий. – А валюту не видел?» – и показал бывшему суфлеру фигуру высшего пилотажа из трех пальцев – дулю, значение которой знают даже аборигены в солнечном Занзибаре. Дверь перед носом суфлера, похожим на перезрелую морковь, захлопнулась навсегда. «У, нелюдь! – заскрипел он своим кургузым ртом. – А еще интеллигент, очки носит, шляпу, чтоб с нее фетр сдуло! – и вздохнул. – Как ты думаешь, – обратился он ко мне, – вот если быка этого колхозного шарахнуть между рогов кларнетом, он бы запел, как Карузо?» – «Нет, – ответил я, – здесь, как минимум, нужен контрабас. Понимаешь, сэр Баудин, голова у скопидома этого – ну прямо вылитый чугун, и как таких в филармониях держат, не понимаю. Да и в голове у него, ты заметил, сплошные мухи цеце, аж целая эскадрилья». – «Заметил, как же. Он мне сразу не понравился, когда я ему подавал заявление. Принюхался ко мне, повел носом и говорит: вы что же это, голубчик, с утра одеколон пили? Нет, конечно, говорю, спаси и сохрани, зубы полоскал «Шипром». Он снова посмотрел на меня пронзительным взглядом очковой змеи и подписал заявление. А с дикцией у вас как, спрашивает, а сам смотрит исподлобья. А что я должен был ответить, что это зависит не от моей глотки, а от того, что я в нее залью, как в бензобак? Как у Качалина, говорю, в молодые годы.

Он ухмыльнулся, это он умеет, гадюка. Прямо парадокс, будь он неладен, мамонты вымерли, а эти синантропы живут до сих пор и процветают». – «Да уймись, – говорю, – словами глотке не поможешь. Есть одно народное средство». – «Это какое?» – спросил он, заглядывая тревожно мне в глаза. «Переболеть или, на худой конец, включить воображение и мечтать. Так-то, мистер Баудин. По себе знаю». «Пап, – обратился я к отцу, – купи мне рояль, желательно белый-белый». Отец удивленно вскинул брови и внимательно пригляделся на меня: «А зачем, милостивый государь, вам оное? Да ты и так экстремал, о тебе в школе не слышал разве что глухой и ленивый. Ты у них там и швец, и жнец, и на дуде игрец. Не было у нас в роду музыкантов и артистов отродясь. Правда, одна была, Зарой ее звали, но это было отступление от общих правил, потому что она была, во-первых, женщина, во-вторых, со способностями. А как играла на свадьбе, вечеринках всяких, прямо разжигала публику, что твоя буржуйка, айсберги топила, слезу вышибала напевами. Ай да Зара, ай да бисова душа! Жаль, что ее уже нет, аж целую вечность. Ушла тихо и незаметно в мир иных люминесценций, зажигать тамошние дрова и камины. Но это был талант от бога, а ты, ты на себя посмотри, по тебе кочерга плачет, а не смычок и камертон. Шляешься где ни попадя, занимаешься черт знает чем, уроки не делаешь, двойками оброс, как штакетник на вашем школьном заборе. Не стыдно?» – «Стыдно, папа», – произнес я с суровой интонацией в голосе, хрустнул пальцами и надулся, как соседский индюк Хазар. «Выбрось блажь из головы, – посоветовал отец, – тем более, что там так же пусто, как в бабушкином сундуке времен Очакова и покорения Крыма». – «Ну а что мне делать, если чувствую, что во мне ген разбудили? – спросил я, полный отчаянья. – Куда мне его девать?

Проснись, говорит, Халил, и пой хоть на луну». – «Да ничего, – парировал отец, – купи свисток и свисти себе на здоровье, правда, денег не будет, вот и все радости, как у всех интеллигентов. Займись делом, сын, ты не Зара и в тебе нет харизмы и прочих бубликов со свечением, понял? А то ты такой же упертый, как твоя мамаша и, особенно, эта лайка, ну теща, короче, трактором не сдвинешь. Ладно бы из принципа, а то сплошное упрямство, стеклянное, оловянное и деревянное, так у вас, по-моему, называется в грамматике». – «Так», – пробубнил я, смутно вспомнив, что это слова- исключения. «Такой умный, а тракторист, парадокс да и только!» «Учителя бедные бьются, мучаются каждый день на нервном срыве, зарплата с гулькин нос, плюс еще и муж-зануда, кислород перекрывает. А тут такие, как ты, оболтусы с файлами в голове вместо мозгов, доводят до белого каления, хоть в петлю лезь. И рады бы, да заповеди не позволяют. Одним словом, образованные, тьфу! Ты с бати своего пример бери, – и он протянул ко мне свои здоровенные ручища, больше напоминавшие ковш и стального рысака. – Чуешь, – спросил он, – рабочий гламур с мозолями?» – «Чую», – ответил я, разглядывая борозды линий жизни, ума и перспектив. Нет, это не руки Андрея Болконского, героя «Войны и мира» Льва Толстого, которого мы как раз проходили в школе, и от них не пахло тройным одеколоном, а несло техническим маслом, дизелем и другими аэрозолями с вредными добавками. «То-то, – сказал он, – я, можно сказать, родился с мозолями на руках. А ты думал, откуда у меня такой трудовой закал. Сам видишь, тружусь, как вьетнамский буйвол на рисовых полях, днем и ночью, когда жатва. Вон, третий год, поди, с доски почета не снимают, значит, ценят, на вид ставят. Это ты в школе, как бельмо на глазу, все жалуются, классная, директор и технички, как одна, орут, вопят: по нему ПТУ плачет, а этот бездельник в школе околачивается, куда родители смотрят и качают головами. Постеснялся бы, осталось-то всего полгода, поднатужься, в люди идти готовься, чтобы поддержать династию Рахмановых».

Нет, конечно, родители мои не были интеллигентами в третьем поколении, но все актуальное в жизни и им не было чуждо. Раз в три года выходили в свет, на люди то есть, чтобы на общество посмотреть, да и себя показать, когда в наш сельский клуб приезжали артисты с большой земли, с райцентра, чтобы покормить сельчан манной кашицей культурно из ложечки. Всякие приезжали, кто во что горазд: струнный квартет виртуозов-балалаечников, звезды эстрады районного значения, сводный хор пенсионеров и детская самодеятельность, очень нравился публике дядя за его хрипловатый тенор, а иногда и баритон, когда приспичит. В народе его прозвали Шаляпиным, так как он роста был немереного и давил на публику децибелами голосовых связок, ну, и чего греха таить, вечно нетрезвую физиономию. Да, голосищем он не страдал, бог миловал, глубокий баритон, а может, и еще глубже. Когда во время спектакля, концерта он брал самые высокие октавы, то дворняги, чуткие на слух, так отчаянно голосили на луну, хоть самому вой. «Какой талант! – восхищенно думал я. – Аж целая глыба!»

Да и сам Жора-Шаляпин был могучего роста и весил не меньше двух центнеров. От его тенора дрожало буквально все: и зал, и стекла, и души сельчан, особенно сельчанок – доярок и птичниц. Молодых и не очень. Помню, когда он в сцене про Стеньку Разина, который только-только собрался бросить несчастную княжну в мутные волны Волги, взял трагическую октаву такой высоты, что сидящей рядом со мной женщине сделалось плохо, дурно и ей ничего больше не оставалось, как упасть без чувств со скамейки. «Тонкая конституция и психика ни к черту, – подумал я и резюмировал: – Нервная система дала сбой, без стационара не обойдется, как пить дать». – «Человеку плохо!» – загалдела толпа, которая минуту назад была чопорной публикой с вытянутыми лицами и горящими взглядами ценителей высокого искусства. Что тут началось! Засуетилось все, пришло в движение, как Везувий перед дежурным извержением, чтоб ему Помпеи поперек горла стали. «Воды, воды! – кричал кто-то. – Да разойдитесь, дайте человеку воздуха, не видите – кислорода не хватает». На время действие пришлось прервать, по техническим причинам, так сказать, и Жора Шаляпин с достоинством и куражом главного героя – Стеньки Разина то есть – удалился в гримерную ставить голос, ну, глотку, значит. Там он, прильнув к бутылке, стал глотать мутноватую жидкость, скорее всего – самогон. «Ну, чистый анальгин, – повторил он, очередной раз прикладываясь к горлышку, – адреналин, да и только, благодать!» Наглотавшись, он отпрянул от пузыря, резко поднял дубинноголовый кочан, свирепо посмотрел в потолок, видимо вживаясь в образ. Из недюжинной его носоглотки вырвалось сначала первое до, а уже потом и ре, и соль. «Так кто же сравнится с Матильдой моей, мерцающей звездами ярких очей…». Он запел так вдохновенно, что создавалось впечатление – Матильда не просто рядовая женщина с плюсами и очевидными минусами, а динамо и стартер с божьей искрой внутри. А между тем другая Матильда, которая вырубилась у меня на глазах от экстаза, уже пришла в себя, освободилась во времени и духовном пространстве, сидела чинно и строила из себя ценителя и критика театра. Батюшки святы, никак Тумиша собственной персоной! Ну, доярка с нашей фермы.

Там она с вилами в силосе ковыряется, а сегодня, по случаю, вырядилась, ни дать ни взять – королева Шантеклера. Тоже мне любовь с первого взгляда, да твои керзухи за версту видно! «Добрый вечер, – говорю, – мадам Бовари, вы сегодня великолепно выглядите, не то что утром на ферме с рогатиной в руках. А духов-то, наверное, целое ведро на себе вылили? Мне-то, вот, духов жалко, все-таки «Шанель №105». – «Ты можешь захлопнуть пасть?» – прошипела Тумиша, не отрывая глаз от сцены, где уже изрядно нетрезвый Жора Шаляпин выписывал замысловатые кренделя и прочие бублики. «Хасбулат удалой, – гремел он громовержцем, – ты мне друг? Давай на брудершафт, не томи душу», – и грозно закатывал глаза к юпитерам, к трем лампочкам на убогой сцене. «Браво!» – изредка вырывалось у Тумиши, а потом она вся сжималась в хрупкий комочек и трепетала, как одуванчик в июньский день. Представление, слава богу, закончилось, но публика не торопилась расходиться по домам, делились впечатлениями, судачила о достоинствах и недостатках, надо полагать, на эстетическом уровне. Слава богу, эмоций и моим родителям теперь хватит на ближайшие три года, вон какие счастливые и довольные, не нарадуются. А дядю Жору Шаляпина уже успели унести работники сцены Мустафа и Сайдали за кулисы, ногами вперед. Тумиша – эта одинокая, небольшого роста женщина – тоже засобиралась домой, смаковать свое одиночество вместе с кошкой Алисой. Что делать, так уж сложилось, что у нее не было ни мужа, ни детей, ни вида на них в ближайшем обозримом будущем. Мне ее стало жалко. Ну что ты лезешь в душу, не видишь, что человеку и без тебя плохо, а ты туда же, со своими шутками и прибаутками. И куда этот коновязь Идрис смотрит, сам бобыль бобылем и женщину заставляет страдать почем зря, плебей паршивый. А Тумише много ли в жизни надо?! Ну не будет она требовать после замужества ни свадебных путешествий, ни шуб и прочих бриллиантов.

Просто ей нужен рядом человек, о котором она бы заботилась, холила и лелеяла, а то, Идрис, твое ржанье на конюшне и впрямь наводит тоску и тревожные мысли. «Может, проводить?» – предложил я свои услуги Тумише. Все-таки, поздно и темно, ну в знак покаяния. «Не надо, – тихо ответила она, – мы уж как-нибудь с соседкой Зарой, уже не страшно». Родители, видимо, и вовсе собирались заночевать в ДК. «Уходим!» – скомандовал я голосом сержанта и двинулся к выходу навстречу теплому, весеннему вечеру и звездам на полках ночного неба, 37 №8 август 2010 которые мерцают, как сапфиры и агаты, рубины и хризолиты, что так и хотелось схватить несколько из них мертвой хваткой и засунуть поглубже в карманы. «Надо же, губы раскатал, дыши глубже!» – успокоила меня одна из них и растворилась в холодной синеве бездонного небесного марева. «Что они у вас, под отчет что ли?» – крикнул я ей вслед, но она была уже далеко-далеко, в краю непуганых звезд и зодиаков, таких же ярких и свободных, как и сама она. Спасибо за науку, а то бы я сам и не догадался своими пэтэушными мозгами. «Пап, – снова обратился я к отцу, – тебе понравилось, как поет Жора Шаляпин?» – «Нет, – отчеканил отец со всей прямоугольностью тракториста. – Трубит, как индийский слон, особенно во втором отделении, когда нажрется в гримерной. Главное, пьянь-пьянью, а гонорар требует, что твой Козловский, это же надо». – «А откуда ты знаешь, ну этого, Козловского?» – спросил я удивленно. «Откуда? Оттуда, от двугорбого верблюда. А для чего я телевизор купил? Чтобы Тоита с твоей мамашей учились фаршировать зайца с лимонной эссенцией? Мы тоже с усами, как товарищ Ворошилов, учимся худо-бедно. Догоняем прошлое с его издержками и недочетами». Батя на минуту застыл в молчании, весь погрузился в себя, в свое эго, где на невидимых мониторах память поет священные мантры и прокручивает слайды цветные и широкоформатные. «Пап, – снова начал я канючить, – ну купи мне белый рояль, страсть как играть хочется, аж руки чешутся». – «Чего-о? – растянул отец рот по швам. – А может, тебе белого попугая еще принести в клетке или синтезатор на худой конец? Ишь ты, Бородин с Мусоргским нашелся, ты сначала ноты выучи, они покруче китайских иероглифов будут, чуешь? Мы, Рахмановы, испокон веков от земли, плуга и бороны будем, а трактор – это дань времени, цивилизация, так сказать. Нам что ни яровые и озимые, то Новый год и что самое ни на есть – Первое мая, праздник весны и посевных», – отец гордо посмотрел на стену, где висел пантеон из старых фотографий: от дореволюционных и до наших дней. Это были снимки земледельческой династии: прадеда, деда и отца, героя труда нашего времени.

Все они удивительно были похожи друг на друга. В их глазах светилась нескрываемая радость от грядущих весенне-полевых работ и уборочной страды, а также осеннее благодарение Господу за щедрый труд, пот и слезы умиления от сознания своей значимости и нужности людям. Папа поочередно подходил к каждой раме и заглядывал им в глаза. «Вот, сын, твои корни, гены и династия, а ты – их часть будущего, а не отрезанный ломоть и безнадега. Ну станешь ты музыкантом или певцом, и что дальше? А может так случиться, что зрителя не будет, аншлагов и, как часто это бывает, гонораров за ратный актерский труд. Провалишься с пьяных глаз в суфлерскую яму». – «Почему это с пьяных, я и не собираюсь пить». – «А ты Жору Шаляпина видел сегодня? Каков гусь лапчатый, тоже мне Стенька! Княжну, видите ли, он утопил, радость-то какая. Утопить каждый Герасим может, а вот петь – тут нужен талант, а не луженая глотка. Так и ты туда же. Слушай, Джангоз, может тебе караоке купить? Сиди себе и дери глотку на здоровье». – «Да нет, пап, – говорю, – мне бы рояль белый, как у Джона Леннона». – «А это кто еще?» – не понял отец. «Как, кто? – вскинул я брови. – Это ж экс-битл, всемирно известный музыкант». – «Не знаю такого, мне ближе Утесов, Магомаев, Мулерман, ну и другие». – «Понимаю», – вздохнул я вместе с отцом, каждый эпохе своих героев. «А почему, собственно, белый, как альбинос? Они ведь и вороные бывают, ну в смысле черные, как африканские ночи». – «Понимаешь, пап, белый потому, что он сильно похож на одного моего знакомого». – «Какого?» – не понял отец. «Ну вроде его и нет, а на самом деле он существует материально, духовно и еще как черт его знает, но настырный, ну точно наша классная, постоянно сидит у меня на ушах и ковыряется вилкой в лапше. Вот мол, я ваше вдохновение, получайте реквизит, пора переходить в религию музыкальных жанров и становиться баптистом от центрифуг органа и конденсаторов фано. Говорит, отступать 38 №8 август 2010 поздно, мол, позади дремучее детство и другие заградительные батальоны. А что мне оставалось делать, если, как он мне сказал, харизма какая-то, талантов аж целая спортивная сумка. Ну, я и согласился с концепцией. Дерзай, говорит, Антонио, в твоих руках смычок, пюпитры с нотами и светлые горизонты… Трудись, в этом залог успеха, «третьего» не дано, тем более все винно-водочные магазины закрыты раз и навсегда. Ну, мне это не грозит, уверенно сказал я ему. Тем лучше, все великие произведения искусства пишутся исключительно с трезвой головы. И еще, каждый твой шаг, да чего там, даже дыхание я отслеживаю. Понял? – спросил он.

Да, отчеканил я слог, чего тут непонятного, раз музыкантом и певцом, значит, за меня решили, а чему быть, того не миновать. Ну и хорошо, сказало материализованное видение в черном котелке, ну лады, по рукам? По рукам, ответил я, хотя толком и не понял, чего от меня хотят, требуют. Пап, ну купи рояль», – снова пристал я к отцу, уже в который раз. «Нет, – ответил отец чугунным голосом, – молод еще, музыкально не подкован ни в профиль, ни в анфас, ты до балалайки хотя бы дорасти, – отрезал он и ковырнул пережаренную картошку вилкой, которую поставила перед ним любимая теща. – Иди к матери, может, полегчает, может, она реально примет твои доводы к сердцу». – «Ну да, – возмутился я, – она купит, догонит и еще добавит. Только откроешь рот, как в ответ: ты сегодня зубы чистил? голову мыл? покажи ногти. Аж противно. Что я, маленький совсем? Без памперсов могу прожить. У матери в жизни одна проза, ни тебе поэзии, ни тебе космического фурора. Прямо не бытие, а рояль тот самый в кустах возле мусорки». – «Ишь ты! – мотнул головой отец и ухмыльнулся. – Чему вас только в школе не учат, хоть сейчас в агротехники подавайся. Ну ладно, – скомандовал он голосом ефрейтора, – ступай, разбирайся со своими мечтами-грезами, главное – не переборщи, выше еще никто не прыгал, а почему? Потому что бесполезно», – резюмировал он свой монолог. Мне ничего не оставалось, как вздохнуть и погрузиться в себя, в самое днище. «Ну чего там? – спросило вдохновение без крыльев. – Предки согласились инструмент купить с профилем рояля?» – «Ни белого, ни серого, – отмахнулся я. – Чего пристал, тут на душе черти в бубен шаманский бьют, и ты, как анафема, зудишь над ухом, сниться уже начал в ночных кошмарах». – «Это ничего, – сказало материализованное нечто, – с великими бывает, – и хлопнуло меня по плечу. – Так, певцом, говоришь, хочешь стать? А в каком жанре, если не секрет?» – «Оперном». – «А почему не эстрада, ну поп-звезда, как Майкл Джексон?» – «Ты еще Джимми Пейджем скажи, запредел будет. Что мне, больше делать нечего, как кривляться макакой в неглиже?! Тьфу!

А опера – там другое, она сама строгость, камерность. И статична – «Отелло», «Чио-чио-сан», «Севильский цирюльник». Пой себе на здоровье, завораживай почтенную публику, а не экзальтированную недоросль». – «Значит, и голос у тебя поставлен? Интересно, на какую октаву? А ну-ка, возьми первое до, а потом до и соль». – «А причем здесь фасоль? – недоуменно спросил я. – Мне больше по душе пшенка, гречка и бобовый суп. А фасоль я с детства игнорирую, несварение, так сказать». – «Да, парень, похоже у тебя не голос, а голосовые связки гранат, работы много, хоть рукава закатывай. Короче, если не хочешь потерпеть фиаско в жизни, девизом твоим постоянно должны быть два постулата: форте и пиано». – «А это что еще? – спросил я удивленно. – Мудрено как-то, боязно». – «Это значит, юное дарование, быстро и тихо, по латыни». – «Жалко, что у нас в школе латынь не проходят, чесал бы так, аж щепки бы летели». – «Насчет латыни не знаю, но грамоту нотную зубрить придется и голос строить, не хуже Эйфелевой башни. Ну-ка, дай терцу», – скомандовал он. Я пропел, вернее, просипел, а потом и вовсе захрипел, как отец, когда спит лицом к стенке. «Ну, – сказало вдохновение, – тут и коню ясно Троянскому, что ты далеко не тульский соловей, а суздальский и подавно. Даже если родители и купят тебе рояль, то он в квартире у тебя будет стоять, как памятник твоей 39 №8 август 2010 бездарности. А мне ясно одно, что я просто-напросто ошибся адресом, номером дома и квартирой. Но наше короткое общение, думаю, не пропало даром, главное сделано, я дал тебе вектор направления, в тебя вселились сомнения, а это как знак к творческому поиску себя. Найдешь, не найдешь – одному богу известно, но напрягаться нужно, тут уж ничего не поделаешь. Покажи пальцы, – менторским голосом приказало вдохновение снова. Я растопырил все пять фаланг. – Увы, друг мой, это не богемский стиль, а гораздо хуже, и выведено тебе не на музыкальный олимп, а на колхозное поле. Да-а, – в задумчивости произнесло оно, – тут есть над чем подумать. Ну, кажется, и все. Все, что я тебе мог сказать, выучить, так сказать, в несколько уроков, я сказал, так что настрой у тебя есть, а там сам думай, куда стопы свои направлять, ибо сказано: посеешь характер, пожнешь судьбу. Ну а мне пора, задержался я, а работы командировочной невпроворот, так что, бывай», – сказало и улетело, а куда улетело, кто его знает, скорее всего искать таланты. Я не остался один на один с выбором жизненных путей и явственно ощущал броуновские движения в себе. Нет, главное растормошил во мне пласты, о существовании которых я и не подозревал.

Правильно говорят, неисповедимы пути таланта. В общем, прав был отец, но я его ослушался, как все блудные сыновья, и пошел, как Мамай, рушить все данное мне в книге судеб, а что из этого вышло, вы, уважаемые, помните, а чем закончилось для меня, до сих пор отдается во мне эхом. А годы-то улетели, как дикие гуси, утки и лягушки-путешественницы. Послушался я тогда случайного моего наставника из небесной филармонии, поступил после музыкальной школы в училище, стал с большой натяжкой певцом средней руки, а что из этого вышло, да ничего – фарс. И теперь, когда меня с суфлером на пару отправили из театра куда подальше, я снова стою на том же перекрестке жизни, где стоял много лет назад, не зная, что делать. Ох уж этот вечный вопрос. С чего начать? А правда, с чего? Ведь столько затрачено времени и сил. Суфлер, он не пропадет, потому что – пьющий: где перехватить, всегда найдет. И поделом тебе, пронеслось в голове, а ты не изменяй мечте, пусть детской, юношеской, потому что звезды из гороскопа не прощают лицемерия и необдуманных поступков.

Дорога, как мне видится, только одна: уткнуться в колени к отцу и просить прощения. «Прости, батя, – скажу я ему, – с консерваторией мне не повезло, певца из меня не получилось, придется переквалифицироваться в сельхоздеятели». А что поделаешь, по счетам нужно платить, пусть и с запозданием. «Батя, – скажу я отцу, – прости, бес попутал, ну ангел этот в котелке, вдохновением себя называл, ну сбил спонталыку, с праведного пути можно сказать. Каюсь, решил вот к сохе вернуться, к кущам праведным, к столовым генам». Ну, в общем, моя тирада блудного сына сводилась к одному: без яровых и озимых, трактора и солярки мне и жизни нет, а оперное прошлое, пусть и недолгое, пусть останется, как память раздвоенности в нас. Ничего страшного, каждый может потерять компас и сбиться с жизненных траекторий, а потом мучиться в поисках своего «я» в жизни. Папа посмотрит мне в глаза, расчувствуется и скажет: «Хорошо, сын, верю, – выпишет мне индульгенцию за прошлые грехи молодости и подпишет путевку в большие горизонты – ячменных и свекличных полей за селом. – Только учти, что отныне у тебя вместо скрипичных ключей будут большие гаечные, а петь, да ради бога, пой в кабине трактора сколько хочешь, только чур – рэп не танцевать, а то я знаю, сейчас у молодежи это модно, умудряются даже на дымовой трубе выкрутасы делать». – «Хорошо, – согласился я, – не маленький, поди, все это почти в прошлом». – «Тогда дерзай, Джангоз, утро вечера мудренее». – «Так», – отчеканил я и мысленно устремил свой ясный взор в утро завтрашнего дня, светлого и мудреного. Хорошо-то как! А вы как думаете, друзья?

Вайнах, электронная версия, №4, 2018

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх