Ахмет Денисултанов. Милашка. Рассказ.

Июль выдался на редкость жарким. Солнце стояло в зените, а может, и висело, словно его привязали на летний семестр. Было душно, все изнывали от жары: природа и люди, города и перспективы. На дворе стояла эпоха корпоративных зачисток всего и вся, во имя милосердия и возвращения блудных овец в отару для плановой стрижки. Вот и в этот день где-то между до и после шло именно это мероприятие…
Магомед, отправив семью в Гехи, остался во дворе, потому как не ровен час – мародеры! – эти любители чужой собственности, разницы нет, будь это настенные часы, ковер или коврик у двери. Люди без принципов, а о гражданской совести не приходится и заикаться – в природе этих шакалов ее никогда не было, нет и не будет во веки веков. Аминь! А благородства и вовсе! Библейские заповеди выше корыстного ума этих волков и гиен – одни хватательные и уносительные рефлексы.
Магомед с самого утра трудился в поте лица своего и тяпкой вырубал обнаглевший донельзя бурьян и прочие сорняки. Устал, а поскольку жара по Гринвичу была, как в пустыне Сахара, изрядно перегрелся, и пар от него шел, как из котельной ЖКХ. «Так! Ладно! – Сказал он сам себе. – Хватит, навоевался, пора и честь знать». Отложив в тень орудие труда и подойдя к ванне с чистой и прохладной водой, умылся до пояса. Свежий, довольный собой и проделанной работой, пошел в дом. Было время обеда и нужно было разогреть еду: чай, жареную картошку и тушенку, прости Господи, гуманитарную и чешскую притом. Еще с высылки в солнечный летом и холодный зимой Казахстан, он, будучи пацаном, помнил, как мать перенимала опыт и прочие мадридские тайны ведения хозяйства у соседки-казашки, а отец Али проходил курсы ликбеза у ее мужа. Джаксолтай и Ждангаз учили его родителей с благоговением, так как в роли наставников они выступали впервые, мать была прилежной ученицей, а отец настойчивым студентом. Жили супруги-казахи далеко не богато: держали несколько лошадей, с десяток овец, птиц и двугорбого верблюда, а также огромную собаку – она их охраняла от волков, а летом была помощником у хозяина-пастуха. Но, будучи по природе добрыми людьми, помогали в первый год ссылки всем чем могли – в то время семья Магомеда жила в их сарае-мазанке, где стоял большой топчан и казахская печь для выпечки лепешек. А поскольку зимой спецпереселенцам выписывали дрова и немного угля, в мазанке не было холодно, а мать на выданное зерно сбивала муку, жарила лепешки, от которых шел густой и приятный аромат. Ну так вот, Магомед запомнил, как отец тогда «мастерил» перед мазанкой печь и запомнил всю эту нехитрую технологию. Точно такая же сейчас стояла и у него во дворе, на которой он готовил пищу как для себя, так и для своей любимицы-кошки, которую он ласково называл Милашкой, с ней нам и предстоит познакомиться.
Магомед по своей натуре был человеком честным и добрым. Ему нравились полеты и пение птиц, мычание и ржание животных. Он до войны держал пару коров и маленького бычка, с которым сдружился и по-настоящему разговаривал, нашептывая на ухо что-то или нечто такое, ведомое только ему. Бычок долго слушал, а потом вдруг заливался радостным мычанием, словно исполнял «Оду радости». Потом останавливался, слушал и, взяв октаву выше, мычал, но уже с переливами лондонской оратории, а мы, детвора, стояли рядом и хохотали, а некоторые и ржали.
Лет Магомеду было шестьдесят с копейками, а выглядел он на червонец старше: осунувшийся и небритый – его электробритва сиротливо лежала в ящике буфета времен Столыпина. Он ее не выбрасывал, так как это была память о родителях, ушедших к Всевышнему, будучи чистыми в молитвах и поступках. Кизяка, которым следовало топить печь, у Магомеда не было, и он для топки колол дрова, доски, которых в огороде было достаточно. Подогрев чай и тушенку, он вошел в дом, сел за стол, где лежали хлеб (благо, он тоже был – спаси и сохрани! – гуманитарный), а также баранье сало, нарезанное длинными ремнями и густо посоленны. Взял нож, отрезал кусок, помыл его горячей водой из чайника и стал есть неторопливо, но смачно. Пока работал в огороде, о еде не думал, а сейчас пища чувствовалась вкусной и аппетитной. Запив свой обед водой, он встал, подойдя к подоконнику, присел возле большой коробки, в которой мирно спала Милашка, рядом с ней по бокам, прижавшись к кошке клювами и лапками, примостились два утенка, желтые и пышные, эдакое благое семейство. Магомед смотрел на них и испытывал чувство привязанности и ответственности за них. Потом встал и прилег на кровать и только сейчас почувствовал, что устал, и задремал.
Пока он спит и, быть может, видит сны, я вкратце объясню историю этого благого тандема. Жена его, Дунайка, которая с сыном была все еще в Гехах у родителей, органически не терпела кур, которые едят все – органическое и неорганическое так, как будто в их желудок залили серную кислоту. Куриные яйца она покупала, закрыв глаза, отдавая авоську продавцу. Их, с выпученными глазами, поглощал Магомед во всех степенях: жареные, маринованные, вкрутую с хреном, с кетчупом, а иногда делал маринад сразу из всего.
– Магомед, – обратилась однажды жена к мужу, – давай заведем десять гусят, нет лучше уток, они миниатюрные и смешные.
– А мине что прикажешь делать? Вырыть пруд, посадить камыш, купить ружье, а утром на них охотиться? Нет уж, мадам Дунайка, увольте! – сказал, как отрезал, Магомед. – Да эти утки, знаешь, как крякают?! Курам на смех! Ни сна, ни покрышки от них! Так-то! Куры хоть и едят дерьмо, но молча, а кричат только тогда, когда снесут яйцо, потому что уверены, что снесли маленькую планету. А этим лапчатым? Им сводный оркестр не нужен, они сами как оркестр Утесова – начнут самозабвенно крякать и не остановишь. Они не телевизор «Рубин», который можно легко и просто вырубить или выбросить в окно.
Но Дунайка была еще тем крепким орешком и не сдавалась, как Брестская крепость.
– Ну, хорошо, ну, хоть парочку дай купить, ну, Магомедик.
– Ладно, пара это еще по-божески. А небольшой бассейн мне выроют бомжи, которые с утра и до вечера околачиваются на дамбе, клянча у прохожих десятку на кефир. Я им заплачу.
– Какой ты у меня добрый! – сказала Дунайка и ушла в дом, где начала готовить благоверному его любимые жижиг-галнаш с бараньей головой, густо посыпанной кишмишом.
А на следующий день отправилась на Центральный рынок, где и купила два комочка желтых и пушистых, тихо и хрипло крякающих, не понимающих еще, в какую среду обитания попали, потому как родились в птичьем вольере, где их было тысяча и где стоял несусветный крикливый звон, а здесь крякай, сколько влезет, и никто тебя не перекричит.
Дунайка сидела на корточках и, поглаживая их, повторяла: ах, вы мои хорошие, ах, вы мои красивые! Магомед же сделал как и говорил: позвал джентльменов с большого бодуна и дал им задание – копать бассейн. Дал им в руки лопаты, бутылку водки и атрибуты закуски: помидоры, хлеб и соль. Те сели в круг и совершили обряд жертвоприношения пузырю, занюхали хлебом, съели по помидору с солью и тут же дружно завертели головами – может, еще одну Бог пошлет? Но, увы и ах! Вздохнули и принялись за работу.
– Деньги, господа хорошие, – заявлял философ по кличке Фонарь, бывший, кстати, доцентом института истории и философии, – это первым делом эквивалент, а уже потом товар и прочие товарные лейблы, сказал в «Капитале» известный бородач Маркс Карл.
– А это что еще за хмырь? Погоняло у него какое-то беспонтовое… – спросил один из тружеников моря по кличке Потал.
– А это, батенька мой, голова, глыба, человечище!
– Ты чё мычишь, в натуре, лось сохатый! Ты меня чё, за батеньку Махно держишь, фуфель! Да я тебе рога поотшибаю, ты у меня в июле в лыжах будешь ходить, нифель кудрявый! – и двинулся на соратника по лопате, как легионер времен Марка Антония. Еще бы немного и вторая Пуническая получила бы дорогу в большую жизнь для маленьких людей с загубленной жизнью и ржавой биографией. Но вмешался рефери по кличке Ничипор:
– Харе, петухи, по курятникам!
– А за петуха ответишь! – прошипел щербатый по кличке Лось. На каждом пальце обеих его рук, а может быть, и ног, были татуировки, а на груди их было как звезд на небе. Наверное, в лагере, где он был прописан возле параши, была такая мода.
Худо-бедно работа двигалась, как трамвай на трех колесах.
Часа через три появился Магомед.
– Братва, а я думал вы уже закончили, – показал бутылку водки и несколько сторублевок, которые для кладоискателей светились, как солнце над рекой Хуан-Хе. Божьи работнички потянулись к ним, как к спасительному буйку, алтарю и штопору.
– Получите, как только закончите, – отрезал Магомед, который для них с этой минуты стал и Аменхотепом и Тутмосом и даже самим Тутанхамоном. Засуетились работники так, что от лопаты искры посыпались.
– Огольцы, мазурики мои дорогие! – сказал Ничипор. – Не дайте улететь Синей птице из холодильника счастья.
– А он прав, – сказал бывший вор-рецидивист Жмых, – хозяин всегда барин, а нам есть что терять. Видели в руках его наши виды на счастье? Как же не видеть, еще и сфотографировали, а кудрявый чуть не нарисовал маслом картину «Бурлаки на Волге». Ну, мужики, за работу! Еще по двести – и Ташкент наш!
К вечеру они закончили свой мини-Днепрогэс, которую Магомед-Осирис оценил на «шесть с плюсом». Получив обещанное, ударники труда отправились в свою стихию обмывать освобождение от трудов праведных, каждый сжимал мертвой хваткой в кармане вожделенные сто фунтов–рублей. А вторую бутылку, которую они получили в качестве аванса, они «приговорили» не отходя от кассы-ямы – бутылка лежала без признаков жизни, а рядом валялись охмылки помидоров, куски хлеба, соль и окурки. День близился к вечеру.
– Как ты думаешь, – спросила Дунайка мужа, – к утру наполнится?
– Нет, ближе к обеду.
– Ну хорошо, – сказала довольная жена, – так хочется посмотреть как они будут нырять, плавать и без конца крякать колокольчиками.
– Ну на эту радость ты не особенно рассчитывай, уши будешь затыкать ватой перед сном. Да, кстати, как они там, наши цыплята?
– Какие цыплята? Утята! Я им даже имена дала.
– Какие?
– Тяпа и Ляпа.
– Ну и что они означают, переведи с китайского?
– А означают они, дорогой, то, что означают. Помнишь в учебнике русского языка: как слышим, так и пишем. Кстати, по русскому что у тебя было? Твердая тройка? А у меня пять!
– Дело не в языке, уважаемая Анна Ахматова, я любил физику, математику и прыжки через коня на уроке физкультуры.
– Да ты у меня просто гений! Нобелевскую когда присвоят? Когда рак на горе свистнет? Пойдем, ты будешь приятно удивлен.
– Неужели?
И они пошли к дому. Но то, что он увидел его поразило: в ящике под подоконником дремала Милашка, а по бокам ее, прижавшись в две ноздри сопели цыплята – два желтых солнышка.
– Не может быть, жена, она их приняла за своих бывших котят!
– Бедная, как ей их не хватает, – добавила Дунайка.
А дело было так: у Милашки было четверо котят, маленьких несмышленышей. Они, как и все малыши, были постоянно в движении, в динамике поиска приключений, им не терпелось открыть мир во всем своем многообразии, бегали, прыгали повсюду и лазали, где попало. Но однажды, когда Милашки не было рядом, они самостоятельно выкарабкались из коробки и отправились, как им казалось, в кругосветное путешествие в открытую калитку огорода. Там за грудой кирпича стояла ванна с водой, которой годами пользовались, когда поливали помидоры, огурцы, перец и т.д. Кирпичи не были сложены, а свалены в кучу. Так вот, любопытство котят потянуло наверх и они по одному, цепляясь острыми коготками за кирпичи добрались до самого верха. А спускаться стали в противоположную сторону. Жалобно мяукая, с круглыми от страха глазами, они начали спускаться, но все, как один, попадали в ванну с водой, и, к несчастью Милашки, утонули. Царствие им небесное! Аминь! Первым котят обнаружила Дунайка, которая пошла в огород нарвать лука и корицы для флотского борща, в котором, как сказал Остап Ибрагимович Бендер, тонут остатки кораблекрушений. Конгениально! Браво, Бендер!
– Ва, Магомед, скорее иди сюда, у нас беда, котята утонули!
На крик жены Магомед вышел и направился к огороду. Остановился возле ванны как вкопанный, не зная от неожиданности, что делать.
– Неси лопату, – сказал он.
Жена принесла лопату. Магомед вытащил котят и закопал в конце огорода.
– Что теперь будет? – тревожно произнесла Дунайка, – ведь у Милашки будет приступ истерики, и она потеряет покой и сон.
Милашка, не обнаружив котят, стала искать их, тревожно и громко мяукая во весь голос. Искала повсюду, ни на минуту не останавливаясь, и отовсюду был слышен ее жалобный кошачий вой. Да, Милашка ревела, ведь она сердцем почувствовала, что больше не увидит своих любимых малышей. Так продолжалось три долгих и трагичных для нее дня, а потом бедная кошка успокоилась и стала чаще засыпать, видимо, видела своих любимцев во снах…

Магомед проснулся и посмотрел на часы: было половина первого. Он встал, оделся и пошел в огород освежить лицо под краном. Умывшись, растопил печку и поставил чайник, чтобы вскипятить воду и позавтракать. Еще ночью при свечах он читал книги из домашней библиотеке, постоянно думая о своих близких: о жене и сыне, как они там, в Гехах? Наверное, те же спецоперации, зачистки? Господи, когда все это закончится и наступит мирная жизнь для всех и каждого, кто любит жизнь и свято верит во Всевышнего, в Его силу и милосердие? Читать он любил фантастику и исторические романы. Засыпая, вспомнил слова Онегина: «Что день грядущий нам готовит?..» А грядущий день готовил очередную зачистку, со всеми вытекающими последствиями.
…Вместе с тем, проснулась и Милашка, которая, прыгнув на подоконник, стала лицезреть пространство двора. Взгляд у нее был внимательный, умный, а если взглянуть на профиль, то и строгий. Ничего необычного во дворе не происходило, разве что Магомед подвязывал отпавшую ветвь виноградника, который стоял в центре двора с пышным ковром из листьев, обещавших хороший урожай. В жаркий летний день он давал большую тень. Такой день выпал и сегодня, и поэтому, поставив под тенечек кроватку, Магомед стал перелистывать старые журналы. Утята тут же, рядом, мирно сопели, создав маленький солнечный клубок. Вдруг калитка резко открылась, видимо, кто-то ударил ногой. Следом во двор вбежала большая рыжая овчарка немецкой породы. Вываливающимся красным языком и тяжелым дыханием – ей, видать, тоже было и жарко и душно, она обежала вокруг Магомеда, обнюхивая его и не почувствовав в нем агрессии, перестала им интересоваться. Магомед от неожиданности и охватившего его страха стоял, не смея тронуться с места, словно окаменел. Собака тем временем начала рыскать по двору, и, вконец наткнувшись на ванну с водой, с жадностью на нее набросилась. Увидев из окна это ископаемое, Милашка превратилась в один сплошной напряженный нерв. Пригнув шею, исподлобья хмуро наблюдала за тем, как собака, причем совершенно чужая, величиной с бегемота, ведет себя так, как будто попала в свое ранчо. «Нет, – подумала она, – враг не пройдет! No passaran!» И тут же дала испанскую клятву защитников Герники: здесь я с Магомедом хозяева, я не ты, свинья и сволочь! И готова была на любой поступок, лишь бы не дать любимого хозяина в обиду и чтобы это рыжая тварь исчезла со двора раз и навсегда. В этот момент во двор один за другим стали входить не то контрактники, не то анархисты времен Гражданской войны из кинофильма «Мы из Кронштадта». Им не хватало только тельняшек с крест-на-крест перевязанными лентами от патронов, да и маузеры не помешали бы. Да, публика была пестрой: один был с черной бородой, маленького роста в кедах и с «красавчиком», который, казалось, больше его самого, другой – в сандалиях, метра два ростом, рыжий и в веснушках, а командир их вообще был похож на Котовского: здоровый, с круглой красной мордой, видно, давно не пил, и лысый и т.д., и т.п. Ну, как говорится, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Их было десять-двенадцать человек, а за воротами стоял огромный грузовик, в котором сидели задержанные молодые и не очень люди.
– Дед, – обратился командир-Котовский к Магомеду, – в доме есть кто? Оружие? Да, кстати, предъявите паспорт.
Магомед зашел, взял паспорт и отдал его командиру.
– Все чисто, отбой, – скомандовал Котовский и спросил хозяина, – боевики были?
– Нет. Давно ушли в горы, в дремучие леса, наверное, шишки собирать.
– И то верно.
Контрактники бегали по всему двору – искали не то иголку в стоге сена, не то кота в мешке.
– Ладно, Валера, труби сбор, – скомандовал Котовский.
– Отбой! – крикнул Валера, и анархисты, словно тараканы, стали вылезать из разных щелей двора.
– Хорошо у вас на Кавказе, природа, тепло. – Потянуло Котовского на «лирику», а потом, посмотрев вверх: – Вот виноградник хороший, наверное, осенью винограда много будет? Вино будешь делать?
– Нет, – сказал Магомед, – мы не грузины, мы виноград кушаем.
– Эх, – вздохнул тот, – я бы с удовольствием сейчас свежее, с пеной, молодое вино… Кемерово – это далеко не Кавказ, – и снова вздохнул.
Овчарка между тем и вовсе освоилась, бегала, задрав хвост и вывалив язык. Милашке наглость собаки изрядно надоела. Спрыгнув с подоконника, тихо, по-кошачьи, подошла к двери и молниеносно прыгнула в цветник вокруг виноградника. Оттуда она, словно партизан, следила за псом, и, когда тот сделал очередной вираж и пробежал мимо нее, стрелой метнулась тому под грудь, вонзила в него распущенные когти и проткнула своими невероятно острыми зубами нижнюю губу. Овчарка с диким визгом от ужаса и боли метнулась в огород, начала носиться как комета, потом выскочила за ворота и крики ее были слышны в соседнем колхозе «Красный перец». Потом вновь влетела во двор, но это была уже не комета, а метеорит. Контрактники-анархисты, ничего не понимая, выпучив глаза, молча наблюдали за собакой, которая как угорелая металась туда-сюда.
– Слушай, Серый, а может, у нее от жары башку снесло?
–Точно крыша едет. А может, ей дать бухнуть сто грамм спирта, может, успокоится.
Собака делала невероятные пируэты, сальто-мортале и рондат с флаттером. Анархисты стояли ошеломленные и тревожно переглядывались – никто не понимал, что с ней.
– Сергей, а может Цезарь сожрал что-нибудь галлюциногенное?
– Ты чё, Геныч, с перепоя? Тоже мне выискался Гиппократ с бодуна!
Другой, рыжий и долговязый, добавил:
– Может, в огороде в мусорке ковырялся, мало ли чего там можно найти, например, хлорку. Или уксус. От нее тоже такие колики в животе и самолеты в голове.
– Ты чё, уксус хлебал?
– А чего не выпьешь с похмелки?
– Господи, – вздохнул Котовский, – кого я набрал: одни садисты, другие артисты, а третьи и вовсе конченные алкаши. Уксус видите ли он пьет, поэтому рожа луженая, а в голове сквозняк, идиот! Мы же Цезаря свиной тушенкой кормим до потери пульса, мудозвон! Какие тебе грибы в июле в огороде у человека, который их не ест, хрен ты собачий! – Лысому хотелось не плакать, а выть на луну и прочие созвездия.
Пока контрактники судили да рядили, во двор зашла Милашка, вся взмыленная и с гордо задранным хвостом. И тут они поняли все. Молча переглянулись.
– Едрени-фени, вот дела, а!
– Нет, кореша, вы видели эту мурку? Такое впечатление, будто она только что вышла из боя. Ни фига себе пацаны, что за люди эти чечены, если у них даже кошки героические. Меня же в тот раз при зачистке какой-то мурзик тяпнул.
– А ну-ка, посмотрим, куда Цезарь делся, – и выглянули на улицу.
Овчарка стояла как вкопанная с вытаращенными от страха глазами, зажав хвост.
– Кенты, посмотрите на этого фраера!
Дальше идет идиоматическая, ненормативная лексика от каждого по чуть-чуть, коротко и ясно, а главное – смачно, что даже у аборигенов Амазонки покраснели бы уши в серьгах.
– Так, ладно, с этим козлом мы разберемся потом. Давайте фотки на память о Кавказе сделаем.
Расселись: кто стоя, кто сидя, кто лежа, а один стал щелкать «Кодаком».
– Дед, – крикнул командир, – иди к нам.
– Нельзя, – ответил Магомед, – вы уйдете, а боевики придут и мне голову отрежут.
– М-да, и то верно. От этих волков все ожидать можно. – Контрактники хором засмеялись. Встали. Собрались уходить. Один из них подошел к Магомеду и спросил:
– Дед, стакан есть?
– Есть, конечно, – они вошли в дом.
– Держи, – Магомед протянул стакан. Тот взял его и из фляжки налил наполовину спирта.
– А это что у тебя? – показывая на белые ремни бараньего сала.
– А это чеченское подсолнечное масло. – Магомед отрезал кусок и подал ему. Тот выпил и закусил и тут же выплюнул.
– Дед, как вы его едите? Оно же такое соленое.
Магомед рассмеялся и сказал:
– Мы, перед тем как его употребить, моем в теплой воде, убираем соль, потом режем на мелкие кусочки и никакое вологодское масло не нужно.
– Дед, вы действительно удивительный народ, куда ни шагни, везде открытие. Когда мы записывались в командировку в Чечню, нам так и говорили, что чеченцы очень гордый и очень странный народ. Надо же, все верно!
С этими словами он вышел во двор, Магомед за ним. Лысый Котовский стоял под навесом и разглядывал широкополую соломенную шляпу. Увидев Магомеда, сказал:
– Слушай, не в службу, а в дружбу, подари, уж больно понравилась.
– Конечно, какой разговор, забирай.
Тот снял ее с гвоздя и надел на лысую голову. Магомед засмеялся, потому что Котовский теперь удивительно был похож на Санчо Пансу, подельника Дон Кихота из Катаямы.
– Спасибо, дед, как говорится, век не забуду, – и тут же отдал команду: – Отбой!
Проходя мимо Цезаря, один из них сказал:
– Сударь, Вы больше не Цезарь, Вы Клеопатра!
Все дружно засмеялись и пошли гуртом вверх по улице.
Цезарь, понимая, что ему не поздоровится, понурив голову и опустив хвост, плелся за ними. Магомед смотрел им вслед.
– Ну вот, могут люди друг с другом найти общий язык, конечно, могут, –ответил он сам себе, – если они люди.
И, вспомнив слова Лермонтова из поэмы «Валерик», добавил:
– Под небом места хватит всем.
Потом закрыл калитку, вошел в дом, направился к окну и присел возле коробки, где спало святое семейство: кошка – героиня дня, которой полагалась медаль «За отвагу», и два желтых, пушистых утенка, которые, прижавшись к Милашке, мирно сопели в две ноздри.
– Ну, спите, приятных и цветных сновидений, – встал и вышел на улицу, где светило яркое июльское солнце в надежде на лучший исход и хорошее будущее для всех. Аминь!

Вайнах, №6, 2013.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх