Ахмет Асхабов. Дорога домой.

Рассказ

Как в темном царстве светлый луч,
Мысль об Отчизне сердце греет…

Нельзя было еще отличить белую нить от черной, когда Хамзат открыл глаза, просыпаясь от тяжелого кошмарного сна. Вот уже несколько дней, как он потерял сон: просыпается задолго до света и кряхтя ворочается на жесткой постели, пока не рассветет. И тому, конечно, есть причина: чем ближе день отъезда, тем беспокойней, нетерпеливей он становится. Рассвет только наметился, когда он, стараясь не нарушить сладкий, предрассветный сон семьи, чуть ли не на цыпочках вышел из комнаты съемного дома во двор. Глубоко вздохнув, он прислушался к прерывистому дыханию сонного многотысячного города. Казалось, город тоже беспокоится во сне. Над городом стояло зарево от многочисленных, разноцветных ночных фонарей. Хамзат поднял голову вверх: в сереющем небе одна за другой гасли звезды, как будто кто-то незримой рукой гасил их, словно свечи. Ночь отступала неохотно, цепляясь за каждое укромное место. День только рождается, но Хамзату хочется, чтобы ночь еще продлилась. Последняя ночь перед дальней дорогой. Сам по себе Хамзат очень терпеливый человек, но сегодня терпение изменило ему. Даже усилием воли он не может успокоить себя: ему кажется, что в природе что-то изменилось не в его пользу. Глазу это, конечно, незаметно, но он чувствует это всей своей кожей, нервами: день уже вступил в свои права, но солнце затягивает с пробуждением, запаздывает с восходом, а взойдя, застывает над горизонтом, словно зацепилось за что-то. Наконец, оторвавшись от горизонта, медленно-медленно ползет вверх к зениту. «И когда же оно таким путем до следующего заката доползет?» – смотрит Хамзат недовольно.

Семья Хамзата давно проснулась, а он все слоняется по двору в плену своих неотвязных мыслей. Не знает, чем занять руки, чтобы убить время. Гонит мысли прочь, но они снова возвращаются. Так и слонялся бы он неприкаянно по двору, перебирая в памяти прошлое, если бы не позвала домой Халимат. «Что ты ни свет ни заря меряешь двор? Зайди, отдохни! Зачем изводишь себя?» – сочувственно говорит ему жена. Очнувшись, Хамзат молча посмотрел на жену, подумал: «Мое беспокойство отражается и на ней, а она и так не здорова. Да и сыновья видят мое состояние, надо взять себя в руки». Он нехотя зашел вслед за женой в дом. Накрытый стол давно стоял в ожидании хозяина, но есть не хотелось. Халимат почти насильно усадила его за стол. Вяло перекусив, Хамзат, растянувшись на постели, закрыл глаза. Попытался заснуть. Долго лежал неподвижно, не открывая глаз. Но скачущие мысли прогоняли сон, хотя глаза и болели от недосыпания. Много было в жизни Хамзата всяких дней: ненасытных и солнечных, коротких и длинных. Но такого длинного дня, каким был сегодняшний, кажется, у него за всю жизнь не было. Чего он только за этот день не перебрал, не передумал! «Длиннее года» – не то слово. Кажется, все тридцать два года, что он прожил здесь, в Казахстане, были короче этого дня. Хамзату не лежится, не сидится на месте. То начнет читать что-нибудь и бросит, то хватается за четки и, медленно перебирая их, возносит хвалу Всевышнему. Потом, сам себя прерывая, ни с того ни с сего выходит-заходит. В общем, тесно ему в четырех стенах, тесно во дворе, тесно на всей казахской земле. Он живет ожиданием. «Хуже нет – чем ждать и догонять», – оказывается не зря это сказано. Ему не терпится увидеть завтрашний день. Он всю жизнь ждал этого дня. Дня, когда позволит ему наконец Аллах покинуть опостылевшую степь. Он физически еще здесь, но душой, сердцем – там, на своей родной земле, где его никто никогда уже не упрекнет, что он живет не на своей земле. Не станет обида в горле комом от подобных упреков. С трудом верится ему, что это не сон, что наконец свершится его заветная мечта. Оно и неудивительно. Попробуй поверь, когда годами бьешься как рыба об лед, стремясь вырваться из сетей судьбы. «О Аллах! – восклицал он про себя часто. – Люди наши возвращались на Родину из Турции, Иордании и из других стран, неграмотные, преодолевая границы! Почему же я не могу вернуться домой, что меня тут держит? Ведь я же как не расцветшее в чужой земле деревце – не корнями, а сердцем сохну. Неужели я наказан за какой-то грех таким длительным сроком отлучения от Родины и родных? Кто мне поверит, что я хотел, но не мог годами вырваться отсюда? Ведь не такой уж дальний это свет! Ты видишь все, Аллах, знаешь, как я искренне стремлюсь домой, как тоскую, в каком я отчаянье! Но люди, родичи этого не знают! Осуждают, не понимают и не поймут! И я бы не понял, если бы сам через это не прошел. Могу ли я их винить? Ведь меня же ждут старые родители, которые давно не видели меня, семью мою, сколько близких моих ушло в мир иной за это время. Как я боюсь, что и родители могут уйти, не дождавшись меня! Да и сам я могу уйти в любую минуту. Смерть на возраст не смотрит! За всеми как тень по пятам ходит. Каким ужасным должен быть мой грех, если мне выпал такой длинный срок искупления! Или так на роду мне написано было? Может, это судьба, как говорят люди? Сколько раз хоронила она мою мечту? Не дай, Аллах, чтобы и на этот раз сорвала она мои намерения, будь моим и семьи моей покровителем в пути!»
Хамзат, тяжело вздохнув, поднялся и вышел во двор. Яркий, знойный день резанул по глазам после мягкого полумрака комнаты. Солнце уже перевалило зенит. В свете дня заметно было, как сдал и постарел за последнее время Хамзат. Еще года два-три назад он выглядел моложе своих лет, держался прямо, был очень подвижен. Целыми днями ходил пешком за отарой и не уставал. А сегодня чуть ли не стариком выглядит: редеющие на голове волосы и короткая борода совсем уже поседели, плечи опустились, руки, как плети. Две глубокие морщины подковой легли от носа к уголкам рта, а от потускневших глаз морщины разбегаются лучами, лоб испещрен широкими бороздами. От глаза поперек лба тянется глубокий шрам – память о давней схватке с серым хищником. Чуть без глаза не оставил его тогда волк. Когтем разодрал лоб до кости. Трудно сейчас поверить, глядя на Хамзата, что когда-то он запрыгивал в седло, не касаясь стремян, держась лишь одной рукой за луку седла, что был он единственным чабаном в округе, зимовье которого воры всегда обходили далеко стороной. Да, укатали сивку крутые горки. Не тот теперь Хамзат. Все в этом мире преходяще. Нелегкую, неспокойную жизнь прожил он в степи. В постоянном напряжении, особенно после развала Советского Союза. А тоска по родной земле извела его вконец. Будь ты неладна такая жизнь! Кроме себя и винить-то некого, не на ком сорвать свою злость. Но кто знал, кто знал, чем все закончится?!

Устав ходить на солнцепеке, Хамзат зашел домой. Пройдя к задней стене, лег на неубранную постель и, прикрыв глаза, снова отдался воспоминаниям. Вспомнил, как он приехав в Казахстан, впервые в жизни погнал пасти овец. В то давнее время ему было всего лишь двадцать пять лет, и он не знал даже, с какой стороны подойти к коню, не то чтобы заседлать его самому, хотя горец и обязан уметь обращаться с конем. Но меняются времена – меняются и люди. Сейчас люди имеют дело больше с техникой.
Было это в конце августа во время уборки урожая. Днем раньше от маточной отары отбили уже повзрослевших ягнят, и овцы всю ночь беспокойно блеяли, мешая чабанам отдыхать. А утром когда чабаны подошли к загонам, там поднялся такой плач – хоть уши затыкай! Хамзат и Халимат в те дни были в гостях у отца Халимат, который жил на чабанской точке. Чтобы дать тестю отдохнуть, в этот день вызвался пасти отару Хамзат. Кое-как заседлав мерина, он, открыв скрипучие ворота, выпустил на волю овец. Овцы же, тоскующие по ягнятам, с шумным блеянием ринулись в степь. Перепугавшись, что овцы вновь смешаются с отбитыми ягнятами, угнанными раньше них на пастбище, Хамзат кое-как взгромоздился в седло и погнал своего мерина вдогонку, чтобы завернуть отару на скошенные поля. Но овцы взяли такую прыть, что Хамзат совсем упал духом. Не зная, как их остановить, он скакал в хвосте отары, весь окутанный пылью. Не знал он так же, что такое «галоп» и что такое «рысь» – не понукая лошадь, полностью ей доверился. А она скакала такой тяжелой рысью, так подбрасывала Хамзата в седле, что он, сползая то в одну, то в другую сторону, хватался руками за седло, боясь выпасть из него на скаку. И ему совсем не думалось тогда, что лошадь медленно бежит, наоборот, когда взгляд его падал на землю, ему казалось, что земля стремительно уходит из-под ног, и он пугался, что расшибется насмерть, если не удержится в седле. А овцы, вместо того чтобы устать и остановиться, услышав ответное блеяние ягнят, припустили пуще прежнего. Тогда он, потеряв всякую надежду обогнать их, увидев далеко впереди отбитых ягнят, поднял в панике такой крик, что его услышал чабан, пасший ягнят – тот быстро вскочил в седло и поскакал наперерез овцам. Кое-как завернув передних овец, погнал растянувшуюся отару обратно к Хамзату. Вдвоем с Иваном – так звали чабана – они погнали отару на убранные поля, подальше от ягнят, и, когда овцы успокоились, Иван ускакал к своему молодняку. После всего этого Хамзат, отпустив лошадь, залез на столканную высокую кучу соломы. Лежа на ней, он наблюдал за вольно пасущимися овцами: рассыпавшись, как горох, на большой площади, то далеко расходясь, то снова сходясь, они хорошо выпаслись за день. Когда солнце склонилось к закату, Хамзат соскочил со своего соломенного поста и, сев на коня, поехал собирать овец, чтобы потихоньку гнать их домой. Но овцы что-то не желали идти: завернет Хамзат один край, поедет заворачивать другой, а тот снова разворачивается, завернет их обратно – пока вернется, те снова разворачиваются. Видит Хамзат – бесполезно. Начал по кругу скакать, чтобы быстрее сбить их в кучу. Скакал, скакал, но и это не помогло. Только себя и лошадь в пот вогнал. Не зная, что ему предпринять, он остановил коня и начал озираться вокруг. Но некому было помочь или подсказать, что и как делать. А солнце между тем нижним краем касалось горизонта, и ждать, пока Хамзат что-нибудь сообразит, не собиралось. Не находя выхода из создавшегося положения, Хамзат, неожиданно даже для самого себя в отчаянии громко и длинно засвистел. И овцы так испугались, что в один миг развернулись, устремились друг к другу навстречу и сбились в плотную массу. Он удивленно смотрел на овец и думал: «Как просто все оказалось! А я? Какой паникер однако!» Потом он снова распустил их и через время вновь издал протяжный свист: овцы сбились в кучу. Ошеломленный этим открытием, Хамзат то свистом, то лаем почти бегом погнал овец на зимовку и успел дотемна загнать их в загон.

…Открыв глаза, он с трудом вернулся из прошлого в настоящее. Солнце, оповещая о приближении вечера, склонившись к закату, заглянуло в окно, освещая закатным пламенем почти пустую комнату. Вся семья Хамзата – двое сыновей и жена – были тут же, возились с вещами, упаковывая их в огромные китайские сумки. «Мама, а что вот с этим и вон с тем делать?» – спросил у матери Султан – старший сын Хамзата. «Забирай, в хозяйстве все пригодится, не на готовое едем. Всего-то и радость, что домой едем, а как там все сложится – один Аллах знает», – ответила Халимат не отрываясь от дела. Хамзат сердито посмотрел на жену: «А тебе этой радости мало?! Да я без этих вещей, без копейки за душой, пешком готов идти, если надо! Ползти готов, лишь бы дал Аллах возможность и силы! А ты думаешь – как сложится?! Как бы ни сложилось, но мы будем дома – на своей земле, со своим народом, среди родных! Будем слышать родной язык, видеть родные горы! Это ли не радость?! Если даже один только день мне будет дано там прожить, он будет самым счастливым днем моей жизни. Лишь бы дал Аллах умереть на своей земле, а не на чужбине». Хамзат достал из кармана носовой платок и протер повлажневшие, красные от бессонницы глаза. Халимат растерянно хлопала глазами, не понимая, чем она обидела мужа. Младший сын Салман, увидев, что отец расстроился, подошел и приобнял его: «Папа, ну зачем ты расстраиваешься? Не в обиду же тебе мама так сказала. Все мы радуемся, что домой едем, и готовы за тобой хоть идти, хоть ползти, если надо. Но, даст Аллах, не пойдем, а – поедем! Не сердись напрасно на маму!» Хамзат ничего не ответил, молча вышел во двор, остановился у автомобиля. В свете заходящего солнца черный кузов машины отражался, как зеркало. «Поедем, если она не подкачает, ведь эта лошадка далеко не первой свежести, а дорога – далекий свет», – сказал он тихо, глядя на машину. Но тут же мысли его переключились на жену: «А ведь она права с одной стороны. Кому мы там, нищие, нужны будем? Зовут домой, ждут с нетерпением. А долго ли радость встречи продлится, когда узнают, что пустыми приехали? А жена последние деньги расходует на подарки родственникам, которых у нас, хвала Аллаху, немало. А ведь мы не с заработков едем. Нам же надо будет на что-то жить, пока не устроимся. Переезды всегда связаны с хлопотами, а такие тем более! Но язык не поворачивается сказать – не трать деньги! Не столько своим покупает, сколько моим родственникам, а им, после стольких лет разлуки хочется хоть что-нибудь привезти, обрадовать. Но угодишь ли футболками, да рубашками, да отрезами материй? Разборчивый нынче народ пошел. Не подумает, что дареному коню в зубы не заглядывают. Хотя чего бы, казалось, беспокоиться об этом? Не только ради родственников и не в гости к ним едем. А едем к себе домой. И все же, если сказать правду, беспокойство жены я тоже разделяю. И у меня глубоко в сердце холодной змейкой шевелится тревога, хотя я и гоню ее прочь. Ведь здесь мы жили сравнительно хорошо, безбедно. О завтрашнем дне не тревожились. Только вот радости нам это не приносило, потому что всегда мы жили ожиданием того дня, когда сможем вернуться домой. С чемоданным настроением жили. А теперь вот беспокоимся – как сложится жизнь там? Неуравновешенное существо человек. Чем больше думает, тем больше загоняет себя в тупик. Нет бы положиться на провидение и не терзать себя напрасно, если ни предвидеть, ни изменить ничего не можешь. Ведь едем мы ради того, чтобы плохо ли, хорошо ли дожить остаток жизни на родной земле. Даже мертвого наш народ не предает земле, по возможности, на чужбине. Такую великую тягу к отчей земле вложил в нас Аллах, что мы, как тот старый конь, покружив по свету, рано или поздно возвращаемся к родному стойлу. Жаль только, что иные из нас покидают это «стойло» на долгие годы, а некоторые так и не находят обратной дороги. Забывают понемногу родную речь, обычаи, прерывают связь с родиной. Незавидная кончина ожидает таких: зароют их где-нибудь, как падаль, в землю, уронят, если будет, кому уронить скупую слезу и забудут. А потомство превратится в людей без роду без племени. Как счастлив тот, кто сумел воссоединиться со своим народом! Счастливее стократ тот, кто не был обречен на разлуку с родиной. Но мало кто об этом задумывается. Только переживши долгую разлуку, изведав всю горечь тоски, можно в полной мере осознать, какое огромное достояние отчизна, как она притягательна. Эх, если б можно было жизнь начать сначала, хотя бы с того дня, когда я повернулся спиной к своим горам! Кажется, я бы пустил корни, вгрызся бы в эту землю так, что никакими ветрами судьбы меня не унесло бы. Но в том-то и беда наша, что прозрение приходит, когда дело уже сделано».

Солнце давно скрылось за горизонтом, и заря уже угасла. Постепенно начали сгущаться сумерки. Еле оторвавшись от своих тяжелых мыслей, Хамзат, вспомнив про намаз, помянул нелестным словом нечистого и заспешил в комнату. Напомнив и семье о наступлении времени намаза, встал на молитвенный коврик. Но и за молитвой не отпускали его невеселые мысли.
Не так уж давно начал Хамзат молиться, но, раз принявши на себя, старался ревностно и в свой срок соблюдать каждый намаз. Совершив вечерний ритуал, Хамзат вышел во двор, перебирая в руках белые крупные горошины четок. Сумерки и прохлада после знойного дня немного освежали его тяжелую голову. Перетащив лежащий в середине двора камень поближе к стене, он сел на него и, прислонившись спиной к стене, перебирая четки, снова предался размышлениям. Былое-далекое начало мельтешить перед его взором. Долго сидел он, вспоминая разные курьезные случаи из своей нелегкой жизни. Вот взгляд его остановился на машине, и горькая усмешка тронула губы. В голову полезли новые мысли: «Вот эта машина – все, что осталось от былого моего достатка, от того, что добыл долгими годами упорного труда. Как вода в песок, все ушло. А сколько было всего! И денег, и скота, и птиц, и коз, и овец! Чужого – и крошки не брал. Но никогда не стремился накопить, не жадничал, всегда старался помочь просящему, да и непросящим немало помогал. Но вот закят1 не давал со своего имущества. Не оттого, что жалко было, а потому, что не приходило это в голову. Да и не знал в те годы всего, что знаю теперь. Может, потому и лишил Аллах меня этого добра, а может, я сам такой безалаберный? Или, может, людская зависть сказалась? Или может гордыня собственная? Нет же! Я никогда не соблазнялся своим достатком, не давал поселиться в сердце гордыне! Я как будто знал, что все это уплывет от меня. С достатком, нажитым на чужбине, рано или поздно приходится расставаться. Не всем, конечно, но многим. Многим, которые ради достатка пошли на разлуку с отчизной – уготовано разочарование и сожаление. Вот и я, оказалось, трудился для аферистов и судий, которые обобрали меня как липу. Ну, да бог с ним, с достатком этим! Лишь бы живым-здоровым домой вернуться».
Вот уже полгода, как Хамзат продал жалкие остатки своего хозяйства. Думал, что ничто уже не помешает ему уехать на родину. Переехал с семьей в город и застрял здесь: непредвиденные обстоятельства задержали, а непредвиденные расходы вконец истощили и без того худой бюджет. Но наконец-то ему выпала возможность уехать, а время так долго тянется. «Эх, жизнь! Думай, не думай – все едино: время уже не догонишь, не повернешь вспять! Придется на старости лет все начинать сначала. Дурная голова не дает покоя и ногам, и рукам, да и спине тоже, будь она не ладна!» Хамзат тяжело поднялся на затекшие ноги и побрел к семье. Эх, закурить бы сейчас, так гадко на душе! Может, от сигареты полегчало бы? Помогало же раньше. Да вот, не закуришь уже – сколько лет прошло, как бросил. Что-то невеселый праздник получается, подумал он, входя в комнату. В комнате все было уже упаковано, готово к погрузке. Уставшая Халимат сидела на скамье, положив свои натруженные руки на колени. Сколько перенесли эти бедные руки, сколько передоили коров, сколько дел переделали за свою жизнь! Если бы по заслугам давалось в этой жизни, им бы в кольцах да перстнях золотых красоваться! А у нее на пальце одно единственное колечко, да и то серебряное. Хамзат глянул на жену, на руки ее в набухших венах и виновато отвернулся. Глянул на сыновей. У старшего уже седина наметилась в волосах. Оба уже взрослые, давно женить пора, а они ходят неустроенные. Острая жалость к сыновьям и жене полоснула по сердцу Хамзата: «Всю жизнь работал я в поте лица, без выходных, без отпусков, старался ради семьи. А что им дал? Да и сам что имею, что видел, кроме овец да степи? И они. Что они видели, кроме работы? Жили бы дома, на своей земле – с голоду не пропали бы! Не хуже людей жили бы…

Перехватив взгляд Хамзата и поняв его по-своему, Халимат, виновато вздохнув, встала со скамьи, начала собирать на стол. За столом за поздним ужином потихоньку все расслабились, разговорились, повеселели. Поужинав и передохнув немного, совершили последний намаз перед дорогой. Было уже совсем позднее время, когда начали выносить вещи во двор и загружать машину, чтобы с рассветом по прохладе тронуться в дорогу. Закончив погрузку, легли отдохнуть – время было далеко за полночь. Дорога дальняя, тяжелая, ехать предстоит двое суток. Надо хоть пару часов поспать, взбодриться немного. Но Хамзат так и не смог заснуть. Предстоящий переезд, столько лет им желанный, выбил его из привычной многолетней колеи. И радость ожидания встречи, и щемящая жалость расставания с привычным, и тревога неизвестности – все чувства перемешались в нем. Так и пролежал, он ворочаясь в постели, пока не подошло время вставать. И когда рассвет забрезжил в окно, прогоняя из комнаты кромешную тьму, Хамзат, щелкнув выключателем, зажег свет и разбудил домочадцев. Все сразу пришли в движение. Быстро сделав омовение, совершили утренний намаз и, наспех перекусив, торопливо собравшись, вышли из комнаты. Последний раз окинули взглядом дом и двор, где невольно прожили полгода, прочитали на дорогу молитву и, выехав со двора, закрыли ворота. Тронулись. Начался новый отсчет времени. С каждым наматываемым на колеса километром настоящее, превращаясь в прошлое, все больше отдалялось от Хамзата. До восхода солнца успели выехать за город, взяв направление в сторону Уральска. За рулем машины ехал младший сын Хамзата – Салман. За окном мелькали знакомые, ставшие родными селения, речушки и поля. Вся степь раскинулась перед взором Хамзата выгоревшим от зноя ковром. Только сейчас освободился он от тревоги, расслабился, поверил наконец, что действительно едет домой. Стрелка спидометра ползет все выше, переваливает «зенит» и останавливается на ста тридцати километрах в час. В другое время Хамзат сделал бы сыну редкое замечание за превышение скорости. Но сегодня он безучастно молчит, словно не видит этого. Сегодня особенный день. Он сам сегодня весь в полете, всецело занят своими мыслями: то они в один миг улетают на Кавказ – в Чечню, то снова возвращаются к нему – в сегодняшний день.

Еще только к середине лето подошло, а листва на деревьях, трава в кюветах трассы поблекли, потеряли свою свежесть. В открытой степи, где влаги уже не хватает, зелени встретить почти невозможно. Сплошная желтизна, иногда теряющаяся в серебристом сиянии седого ковыля, да солончаковые латки, густо покрытые серой полынью. Вроде, и дожди в этом году не редкость, а все равно, зной и саранча делают свое черное дело.
Смотрит Хамзат в окно машины, как убегают назад знакомые места, и вспоминает: примерно в это время, двадцать четыре года назад, приехал к нему в гости армейский друг его, тоже Хамзат. Сколько воды утекло с тех пор? Какая радостная была эта встреча! Даже сейчас воспоминание о ней тепло разливается в груди. Через всю свою жизнь пронес он братскую привязанность к другу, хотя и не видел его больше после этой встречи. Вспомнил, как над ними подшучивали в армии ребята: «Два брата – два Гамзата – два мюрида Газавата». И действительно, как два брата они привязались друг к другу. Родство душ. Вспомнил вдруг, как, осматривая его хозяйство, друг сказал тогда: «Хорошо живешь, брат, достаток большой! Быстро ты на ноги поднялся, окреп, завидую тебе по-хорошему! Но и труд, конечно, адский. Одну жару да жажду терпеть целый день – чего стоит». Хамзат невесело улыбнулся тогда и ответил другу: «Не радует, брат, меня этот достаток! Ярмом на шее висит! Да и не верится мне, что он на пользу пойдет моей семье, хотя все нажито своим потом. Вот если бы с этим достатком я жил бы дома, на своей земле – тогда бы я мог согласиться, что мне очень повезло в жизни, хотя он и не упал на меня с неба. А то, что здесь – сегодня он есть, а завтра – нет. Да и не быстро все нажито, как тебе кажется. Быстро растет только трава, да и то не всегда. За восемь лет труда без отпуска, без праздников и выходных нажито. Как говорится, пахали все от темна до темна. За эти годы ни я, ни жена ни разу не были дома. Не имели возможности. Хотя бы на недельку съездить. А ты знаешь, как мы соскучились по своему селу, по горам нашим? Хорошо, хоть родичи приезжают каждый год, а то не жизнь, а мука была бы. Не веришь, поживи в моей шкуре, убедись. Я тебе помогу подняться, поделюсь с тобой. Посмотри, как приятна эта «зурна» вблизи».

Не захотел тогда друг разделить с ним его нелегкую, невеселую жизнь на отшибе. А Хамзат как в воду глядел тогда, отвечая другу. Что бы друг сказал сегодня, увидев Хамзата с нынешним остатком того добра? Жив ли он, после этих ужасных двух войн, что, словно смерч, огнем и мечом прошлись по многострадальной земле вайнахов? Эх, война, война! Сколько ты хороших, честных, мужественных людей сделала калеками, сколько детей сиротами! Сколько нанесла незаживающих душевных ран людям! Как рвался туда всем сердцем Хамзат, к своему народу – знает один Аллах. Не раздумывая, бросил бы он и жену, и детей малых со всем добром своим, если бы рисковал только своей жизнью! Если бы, рискуя ею, мог принести хоть какую-нибудь пользу своему народу! Но он такой, что и овцу режет невольно, с великой жалостью. А как лишать людей жизни, данной Аллахом? Как поднять руку на человека с намерением убить его? Он-то ни разу и детей своих не ударил! Строг, суров, где надо – но рукам воли не давал. А своей жизнью рисковать ему приходилось нередко. С чем только не сталкивала одинокая жизнь в степи! Сколько раз смотрел в глаза и людям, и волкам побеждая страх? Но что мог сделать против войны, не воюя сам? Один единственный раз смог он за все эти годы съездить на пару недель в Чечню. Было это четыре года назад. Какое страшное волнение он испытывал тогда! Почти трое суток ехал он на поезде, потеряв и сон и аппетит. Чем ближе подъезжал к дому, тем беспокойней становился. Не мог оторваться от окон вагона, высматривая далекие еще горы. А когда, въезжая в Грозный, он увидел стены двух-трех разрушенных войной высотных зданий, которые еще не успели восстановить, и рядом с ними вековые деревья со срезанными кронами и черными от копоти стволами, стоящими как памятник человеческой жестокости – ком встал в горле у Хамзата, из глаз, помимо воли, потекли слезы. Девять лет прошло после войны. Хамзат не видел ее ужасов. Но и того, что он сейчас увидел, хватило, чтобы застрять в горле комом и пролиться жгучими, запоздалыми слезами. Горькую радость встречи с родиной пережил Хамзат тогда. Война очень много горя принесла людям. Почти в каждый дом в его родном селе надо было зайти с соболезнованием. Сразу не выйдешь: расспросы, соболезнования. Быстро прошли две недели. В ту поездку он очень хотел увидеть друга, съездить к нему. Или узнать о нем что-нибудь, по крайней мере. Но дальше задерживаться не мог и уехал в полном неведении о его судьбе. Как он себя потом за это нещадно бичевал!

Едет машина, бегут мысли! Что они только не вытаскивают на божий свет из дальних закоулков памяти, как из потайных чуланчиков бабушки? Хамзат считал, что уже все перебрано, передумано за долгие годы одинокой жизни в степи. Устал перелистывать снова и снова страницы своей неудавшейся жизни. Но что поделаешь? Пока жизнь не закончилась – не заканчиваются и думы. И мечты, и желания, оказывается, тоже не умерли, как он считал. Их всех заслоняла одна – главная мечта – вернуться на родную землю во что бы то ни стало живым. Теперь, когда цель его жизни вот-вот исполнится, ожили и другие мечты. Не те розовые мечты молодости, которые владели им прежде, они уже перевоплотились, приняли другую окраску, другое направление. О себе теперь он мало думает: для него большое счастье уже то, что он будет жить теперь со своим народом, будет слышать родной, гортанный язык, будет видеть свои любимые, седые вершины и альпийские луга прекраснейших на планете гор. В любое время. Для него это – верх блаженства! Лишь бы смерть дала насладиться ему всем этим вдоволь! Ведь он уже, увы, не молод! Скоро шестьдесят лет! И большую часть жизни прожил на чужбине. Все его сокровенные желания, все мысли теперь – о детях, которых надо как-то определить в жизни. Хамзат отвлекся от своих мыслей, обратил внимание на степь. Давно остались позади знакомые места, другой ландшафт предстал перед взором. Но это все еще казахская земля. Изредка попадаются на глаза группы верблюдов, табуны лошадей, крупный скот, большие отары овец. Глядя на них, особенно на овец, в груди Хамзата теплеет. Голова как бы проясняется. Какие только трудности он с ними не перетерпел: дожди, зной, стужу… Сколько раз в туманы и метели блуждал по степи с отарой? И все равно он не может равнодушно смотреть на овец, на степь! Чужбина… Нет, эта земля никогда не станет для него чужбиной. Как может быть чужбиной земля, на которой ты тридцать два года – большую часть жизни – прожил, на которой родились и выросли твои дети, на которой когда-то родился ты сам, на которой нашел приют в лихолетье твой народ? Нет, Хамзат не может, не умеет быть таким неблагодарным! Он и детям своим всегда внушал уважение к этой земле и народу, проживающему на ней. И уверен, что старшие поколения его соплеменников тоже не считают Казахстан чужбиной. У них тоже не короткая память. Чужбина – холодное слово, оно неприятно Хамзату. Но так говорят все, а Хамзат не лучше других. Но он хорошо осознает, что не будет в полной мере счастлив на отцовской земле, что ему будет всегда не хватать этих людей, этой степи, с которой он сроднился накрепко. Он уже переживает расставание, разлуку с нею. Грусть уже входит, вошла уже в его сердце, рождая противоречивое двойство чувств! Но, конечно, радость ожидания встречи с отчизной перешивает все. Смотрит Хамзат на степь и думает: «Эх, сколько простора, сколько бесхозной, безлюдной земли! Хоть небольшую часть бы ее моей отчизне, моему народу. Хотя бы тот кусок ее, что исходил я своими ногами за эти долгие годы!»

Уже вторые сутки, можно сказать, без сна, без отдыха едет Хамзат с семьей. Трудно, тесно в перегруженной машине. Нездоровая Халимат тяжело переносит дальную дорогу. Хорошо хоть погода установилась как на заказ: несколько раз дождь освежил знойный воздух. Словно природа Казахстана решила с плачем устроить проводы семье Хамзата, чтобы она не забыла эту землю никогда. Так же и российская природа ласково встретила их, словно желанных, дорогих гостей, тоже побаловала пару раз хорошим дождем в дороге. Пока все идет очень неплохо, и машина не подкачала. Только все разбитые, ужасно уставшие – и часу не поспали толком за все время. Да и сон не идет. И еда не лезет в горло. Но ничего, скоро они увидят родную землю, и это придает им силы. Уже Калмыкия, с похожими на казахстанские степи, осталась позади. Астраханские земли проехали еще ночью. Теперь вот по кизлярской степи мчится машина, торопится довезти Хамзата до родных гор. И мысли его роятся в голове, как пчелы, просятся наружу, и Хамзат произносит, как молитву слова рождающегося стихотворения:

Как ветром сорванный листок,
Немало на своем веку
Отмерил я чужих дорог,
Отмерил за верстой версту…

Как же чувствовали себя мухаджиры на чужбине и как вели себя вернувшись на родину через много лет из Турции, Иордани и других стран?
А Хамзат – мухаджир? Он-то уезжал не за «бугор». В то время была одна Великая страна, в которой везде люди чувствовали себя дома. Это после распада страны он оказался вне дома, за границей.

Я подсознаньем слышал зов
Настойчивый, далекий, неумолчный.
В объятиях даже крепких снов
В час поздний, тихий, неурочный

Звала, звала земля отцов –
Взывала к памяти моей.
Стучалась в сердце вновь и вновь
Так много лет, там много дней!

Будь же прокляты те, кто развалил такую огромную страну, кто разрушил многие судьбы! Чтоб им в могиле тесно было! Хамзат не любит проклятий, но тут не может удержаться, чтоб не проклясть хотя бы мысленно. Уж очень зол он на этих, что сотворили огромное зло, лишив так много людей опоры жизни – Отчизны. Посеяли раздоры среди народов. Сорвали людей с насиженных мест. До сих пор не улеглось эхо прошлых событий. Он слышал рассказы, что до сих пор уезжает много людей. И не куда-нибудь, а за границу. Сами добровольно покидают родину – святая святых! Ладно бы – другие, но и чеченцы тоже! Уму непостижимо! Куда, зачем? Ведь это не свойственно чеченцам! Может, у них какое-то помутнение рассудка? Иначе как можно повернуться спиной к земле предков? Хамзату очень досадно это, и жаль все равно их, тех, кто в наше время сам себя лишает добровольно родины. Ну молодые, ладно, куда ни шло. Они, может быть, на что-то надеются. А пожилые, старые – куда? За каким благом? Вспомнил своего свояка, который уехал в прошлом году во Францию! Ну ради чего он-то уехал? Помирать на чужбине? Он же на несколько лет старше Хамзата! Пенсионер. Каких благ он ищет под конец жизни? Нет, не понимает и не поймет никогда Хамзат тех людей, которым все равно, где принять смерть, тех, кто считает, что земля везде одинакова. Деревце и то не везде может прижиться.

На собственном примере убедился он, как глубоко ошибаются те, кто считает землю одинаковой. Зачем же тогда Аллах разделил человечество на народы, дал каждому народу свой язык, свой уклад жизни, наделил каждый народ своим местом под солнцем, соотнося ментальность и обличье каждого народа с данной территорией? Даже птицы возвращаются к родному гнездовью. И зверь, где бы ни кружил, находит свое логово. Хамзат уверен, что не один он так считает. Таких большинство. А хотелось бы, чтобы все так считали. Слова Родина, Отчизна… Что человек чувствует, когда произносит эти слова?.. Какие ассоциации возникают?.. Те, кто покидают родную землю, не знают еще горечи разлуки, не знают, что тоска съедает сердце как ржа железо, не знают, как одиноко чувствуешь себя среди моря людей, когда нет рядом соплеменников. Жаль, что чужой пример мало кому уроком служит! Сколь людей убереглось бы от необдуманного шага! В стихах и песнях собственного сочинения, изливая свое горе, искал Хамзат спасенья от тоски по земле отцов:

Мне бы горных родников журчанье,
Вновь услышать музыки звучанье:
Сунжи плеск и Терека ворчанье,
Пульс Отчизны и ее дыханье.

И вот дал наконец Аллах ему эту возможность. Тысячу раз благодарен Ему Хамзат за это возвращение. Тяжесть, давившая камнем сердце все эти десятилетия, тает словно лед, отпускает из холодных объятий сердце. Какими бы высокопарными ни казались слова, но они не в состоянии передать все, что пережил и переживает сейчас Хамзат. Чувства трудно отразить словами так, как хотелось бы…
Так, за своими мыслями, Хамзат и не заметил, что въехали на территорию Чечни. Очнулся, когда Салман сказал: «Вот мы, считай, и дома! Это наша земля, которой часто упрекали нас нехорошие люди. Теперь не упрекнут!» Халимат с приглушенным всхлипом глубоко вздохнула, посмотрела незаметно на Хамзата – как он воспринял эти слова? Она знала, с какой душевной мукой он жил все эти долгие годы в разлуке, хотела, чтобы радость возвращения отразилась на его лице. Конечно, все они тосковали по дому, но Хамзат – глава семьи… Его чувства… Его переживание шире, глубже, и Халимат это понимала и радовалась больше за Хамзата, чем за себя и сыновей.

Хамзат сказал сыну, чтоб остановил на обочине, и вышел из машины. Стесняясь перед семьей открытого проявления чувств, он прошел немного вперед и с бьющимся, как пойманная птица, сердцем, в глубоком волнении срывающимся голосом поздоровался с Отчизной: «Асалам 1алайкум, сан хьоме Даймохк! Здравствуй, здравствуй, во веки дорогая, милая моя Отчизна! Хвала Тебе, Аллах, что дозволил увидеть, ступить на родную землю! О, как я соскучился по ней…» Наклонившись, Хамзат дотронулся трясущимися руками до теплой сухой земли, шепча молитву. Выпрямился, взяв в руки пыльную землю, и тут на него накатила слабость: задрожали колени, руки, губы. Голова пошла кругом, но он устоял, справился с собой. Сыновья, стоявшие в сторонке, не упускали его из поля зрения. Они быстро подошли к нему, взяли мягко под руки и отвели к машине. Прислонившись к машине, сидела и Халимат, не в лучшем состоянии. «Ничего, ничего, все будет хорошо! Не расслабляйся, потерпи, скоро будем дома!» – говорила она, видя бескровное лицо мужа, стремясь подбодрить его. Впервые за много дней на лице Хамзата появилась улыбка: «Меня стараешься поддержать, а сама как мокрая курица! Давай, старая, лезь в машину! Довезем до дому – высушим! Не торопясь, расселись и поехали дальше в направлении Грозного. Грозный, ты большое сердце Чечни, а сердце Хамзата – твой маленький осколок!»

Я, распахнув души просторы,
Весь жар накопленной любви
Тебе отдам, любимый город,
И сам избавлюсь от тоски!

Проезжая через попутные села, видя своих соплеменников, слыша родную речь, Хамзат едва верил своим глазам и ушам. Все в нем ликовало, пело! Какая-то необъяснимо теплая волна накрыла его, вошла в сердце, когда он увидел на арке портреты Ахмат-хаджи и Рамзана Кадыровых с доброжелательными улыбками на лицах. Что-то в его сердце дрогнуло, сжало и отпустило, словно лопнул долго зревший нарыв. Все сомнения, все опасения полностью развеялись, как прогоняемый ветром туман:

Я сквозь разлуки долгой призму
Любить родное все привык.
Теперь я вновь обрел Отчизну,
Услышал свой родной язык.

Теперь он окончательно поверил, что он находится на родной земле, что скоро будет в своем селе, увидит близко дорогие горы, родных, которым он до поры не дал знать о том, что едет. Ведь в дороге все может случиться, зачем заставлять, переживать, волноваться родных. Пусть уж лучше для них это будет сюрпризом.
Когда проехали Грозный, Аргун и Шали, дорога повернула в горы. Хамзат попросил сына ехать не торопясь. Откинувшись на спинку заднего сиденья и открыв окно, Хамзат расслабленно созерцал горные вершины. Прохладный горный ветер врывался в салон, и Хамзат с упоением дышал целебным воздухом родины. Взгляд его потеплел, посветлел. Морщины словно разгладились. Дорога узкой, ровной лентой, петляя уходила все дальше в горы. С одной стороны дороги высились склоны гор,одетые в густые темно-зеленые леса, с другой стороны – широкое и глубокое обрывистое ущелье, по дну которого, прыгая по камням, разбрасывая брызги, бежала студеная горная речка. Красота неописуемая! Как же Хамзат мог столько лет жить оторванным от всего этого! Да это же Рай на земле! Где еще можно найти такое место под солнцем? С каждой минутой все ближе к родному селу. До самого села проложена новая шоссейная дорога, ровная как стекло. В прошлый его приезд этой дороги не было. Была гравийная дорога, вся в колдобинах. Чуть в стороне параллельно дороге тянется в село уже давно работающий газопровод. Вырубавшиеся годами прежде на топливо леса снова подошли молодой порослью близко к селу. Очень изменился в лучшую сторону за эти годы облик всей республики. Трудно поверить, что здесь прошли две жесточайшие войны. Только возвращающемуся домой после долгой разлуки настолько очевидны все происшедшие здесь перемены, что приходится волей-неволей удивляться этому.

Наконец дорога, вырвавшись из теснины на широкое плато, повернула к родным местам. Далеко впереди показались крайние дома большого, разросшегося за годы отсутствия Хамзата села. Возле арки с названием населенного пункта, увенчанной портретами Ахмат-хаджи и Рамзана, он попросил сына остановиться. Выйдя из машины, он два-три раза прошелся взад-вперед, разминая затекшие ноги и остановился перед портретом Ахмат-хаджи. Задумчиво посмотрев на портрет, он глубоко вздохнул и хотел уже сесть в машину, но, остановившись, вдруг начал что-то шептать, словно молитву. Слова сами просились на язык:

Ты волей Аллаха воздвиг пьедестал
Делами своими себе.
Великим чеченцем в народе ты стал,
Мир возвратившим Чечне
В село я въезжаю в плену своих грез,
Познавши тоску и разлуку…
Мне мнится вот-вот ты с портрета сойдешь,
С улыбкой пожмешь мою руку.

Тебе посвящаю я строки свои
Сегодня по сердца веленью,
Пусть светлое имя Ахмата-хаджи
Память не предаст забвенью!

Да будет так во веки веков! – сказал Хамзат, поворачиваясь к машине. Он словно помолодел, стал стройнее, выше ростом. Распрямилась согнутая спина, плечи, опущенные, как подбитые крылья, снова развернулись. Так изменила его встреча с желанной родиной!

Можно Родину любить и дома,
Не трубя об этом на весь мир.
И служить ей преданно и скромно,
Зная, что без Родины ты – сир!

1 Закят (араб.) – обязательный годовой налог в пользу бедных в исламе.

Вайнах, №1,2014.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх