10.05.2015

Ахмет Асхабов. Коки

Рассказ

В осенней роще, разделившей находящийся за городом дачный поселок на две неравные части, под высоким деревом с раскидистой кроной, через редкую листву которой пробиваются мягкие лучи уже нежаркого солнца, повесив голову и опустив плечи, стоит убитая горем пожилая женщина, а чуть в стороне от нее, опираясь на лопату и задумавшись о чем-то своем, неподвижно застыл смуглый молодой человек лет двадцати шести-двадцати семи. Перед женщиной, у самых ее ног – небольшой холмик свеженасыпанной сырой земли с воткнутым в изголовье низеньким столбиком с прибитым к нему куском фанеры с надписью: «Коки 1992 – 2010». Вот и все: был Коки, и нет его! Нет больше всеобщего любимца семьи – веселого, умного, чуткого, подвижного, как ртуть, Коки. Единственным напоминанием о нем отныне останется этот маленький холмик. С тяжелым сердцем, как близкого человека, предали его земле мать с сыном, исполняя последний человеческий долг перед ним. Давно уже пора им уйти, но они стоят у могилки Коки, словно забывшись, каждый в плену своих воспоминаний.

Наконец,  очнувшись  от  своих  туманных  тяжелых  мыслей,  Халимат  подняла голову  и,  собираясь  уйти,  еще  отрешенным,  печальным  взглядом  посмотрела  на сына  Султана.  Догадавшись  о  ее  намерении,  Султан  подошел  к  матери,  взял  ее под руку, чтобы отвести домой. Но взгляд Халимат снова вернулся к могильному холмику, и по ее бледным, холодным, еще мокрым щекам вновь потекли обильные слезы из покрасневших, опухших добрых глаз. Снова непослушно задрожали губы, затряслись плечи, и она бессильно опустилась на землю.

Помимо боли утраты, ее угнетало ложное сознание собственной вины в смерти Коки. В который раз уже за сегодняшний день она твердила сквозь плач трясущимися губами: «Это я, это я виновата в его смерти! Никогда не прощу себе этого! Я же знала, что он не вынесет этого, знала, что он привязан ко мне, как ребенок, что умрет он от тоски! Почему, почему я послушалась вас, почему не настояла на своем? Ведь я так хотела забрать его! Это я, я его убила прежде времени! Коки, Коки, это я ускорила твою смерть, нет мне прощения за это!»

Султан стоял, наклонившись над матерью, гладил ее похолодевшие, натруженные руки, голову, дрожащие от рыданий плечи. Стараясь утешить ее, он в который раз говорил ей одни и те же слова: «Мама, ну нельзя же так сильно переживать, так убиваться по нему! Нам тоже его жалко, мы о нем тоже тужим. А ты вконец извела себя, у тебя же и так сердце больное! Если ты не справишься собой, боюсь, как бы не стало хуже!»

Халимат сквозь плач отвечала сыну полным отчаяния и боли голосом: «Как же мне не плакать, если я виновата в его смерти, если из-за меня он умер! Ах, если бы мы забрали его с собой, он был бы жив, и я б сегодня не плакала. Не дали, не дали мне забрать его! Вы тоже виноваты в его смерти, вы и ваш отец! Но вы мужчины, вам не тяжело, а я – женщина, я слабая: что я с собой могу поделать?!»

Султан снова попытался успокоить мать: «Мама, ну не терзай же себя зря, ведь ничем уже случившееся не исправишь! Он бы и так долго не протянул, ведь ему было уже  восемнадцать  лет: старый,  глухой,  почти  ослепший.  Потому и  не  дали тебе  забрать  его,  что  боялись:  как  бы  он  не  попал  под  колеса  машины  по  своей глухоте и слепоте. И мог просто уйти куда-нибудь и потеряться, или собаки могли загрызть, да все что угодно могло с ним тут случиться. Мы же не смогли бы за ним уследить, ведь он вырос на зимовке: вся степь его двор, нигде ему запретов не было.

Как трудно он к поселку привыкал, когда мы переехали. А тут и вовсе не прижился бы, это же город! Ведь мы же скоро уедем на Родину, а его куда бы мы дели? Кому он нужен, кроме нас – старый, больной? И так полно кругом брошенных одичавших собак. А забрать мы его не смогли бы. Потому мы и были против: думали, на старом месте ему лучше будет. Ведь новые хозяева к нему хорошо относились! Думали, привыкнет к ним, потоскует немного и смирится! Кто же знал, что так трагично все  кончится?  Нет,  мама,  ни  ты,  ни  мы  здесь  не  виновны!  Видать,  такая  судьба, так ему на роду написано было. Хорошо еще, что на наших глазах скончался, хоть немного  пожил  с  нами  перед  смертью,  успокоился.  Не  изводи  себя  зря,  пойдем домой, мама».

Еле  успокоив  мать,  он,  бережно  подняв  с  земли,  повел  ее  к  видневшемуся  в отдалении маленькому дачному домику, который они снимали, готовясь к отъезду в Чечню. Приведя ее домой, Султан вместе с младшим братом Салманом осторожно уложил в постель и, хорошо укутав, напоил горячим чаем, чтобы сбить лихорадочную дрожь.

В комнате стояла гнетущая тишина, говорить никому не хотелось. Хамзат сидел на молитвенном коврике с четками в руках. Медленно перебирая горошины четок, он задумчиво смотрел на жену. Он сочувствовал ей, но слова не принесут ей облегчения. Поэтому он молчит. Надо, чтобы прошло время. Только оно поможет ей справиться с этим потрясением. Всем тяжело, всех угнетает случившееся, а ее особенно. И все это понимают. Ведь она еще малюсеньким щенком, почти с ее кулак, нянчила его.

Два раза в неделю купала с шампунью. Да и вообще, она очень любит животных: сама голодной останется, но их обязательно накормит. Иногда Хамзат даже упрекал ее в сердцах: ты, мол, животных жалеешь больше людей! И она этого никогда не отрицала, говорила, что животное не может за себя постоять, попросить что хочет, сказать,  что  болит:  как  же  их  не  жалеть  больше  людей?  И  людей  она  жалеет  не меньше, но к животным – особая жалость.

Пять дней назад Хамзат, продав, наконец, свое небольшое хозяйство в поселке, переехал в город, чтобы там подготовиться к отъезду на Родину. Хотя зима была уже на носу, ждать весны никто из семьи не желал. А Хамзат и вовсе истосковался по дому. Сколько лет уже прошло, как он уехал из своего села Элистанжи! Не хватит пальцев рук и ног, чтобы сосчитать! А сколько лет стремился уехать домой! Тоже не хватит пальцев, чтобы сосчитать! Эх, Элистанжи, Элистанжи! Уезжал – думал года через три вернуться домой, но не вернулся и через тридцать. Истинно, неисповедимы пути Аллаха!

Так вот, пятый день сегодня, как они переехали сюда, в Актюбинск. А в тот день, когда они готовились выехать, Коки, все время повизгивая и жалобно глядя в глаза, путался под ногами Халимат. Старался лизнуть ее руку, обратить внимание на себя.

Кажется, он чувствовал, что скоро ему придется разлучиться с хозяйкой. Халимат несколько раз отводила его к конуре, приказывая лежать на месте, но сегодня, всегда послушный, он не подчинился, не упускал ее из виду ни на минуту. Видно, боялся, что она уедет, оставив его.

Видя, что творится с Коки, сердце Халимат сжималось от жалости к нему. Хотя между ней и мужем уже происходил до этого раза два разговор на высоких тонах насчет Коки, она, не выдержав, снова подошла к Хамзату, чтобы упросить его забрать с собой собаку. Но Хамзат был неумолим, даже когда она назвала его бессердечным. Ею двигала слепая жалость, а им – рассудок: домик, который они сняли, стоял возле проезжей дороги.

Участок не был огорожен, и уследить за глухим, подслеповатым Коки, привыкшим к вольной жизни, не знавшим привязи, было невозможно. А если с ним что-нибудь случится, Халимат сама себя изведет. Он-то ее знает! Пусть уж то, что должно с ним случиться, случится тут! Новые хозяева, видя как переживает за собачку Халимат, старались успокоить ее, обещая хорошо присматривать за Коки.

Люди они были пожилые и добрые, достойные доверия, и Халимат, надеясь на них, немного успокоилась и больше не тревожила Хамзата.
Но  Коки  не  спускал  с  нее  настороженного,  умоляющего  взгляда.  А  когда  они, собравшись наконец, сели в машину, Коки окончательно понял, что его оставляют с чужими людьми, и начал с визгливым лаем кидаться на машину. Потом забежал вперед  и  стал  перед  машиной,  как  вкопанный,  не  обращая  внимания  на  крики  и сигналы. Он плакал по-собачьи, с подвыванием, глядя в салон машины. Не выдержав его душераздирающий плач, затряслась от рыданий и Халимат. Новый хозяин, видя, какой оборот принимает дело, насильно убрал Коки с дороги, и машина с семьей Хамзата быстро выехала со двора.

Приехав в город, Халимат постоянно справлялась по телефону у новых хозяев о  Коки.  Те,  не  желая  расстраивать  Халимат,  каждый  раз  отвечали,  что  собачка привыкает  к  ним,  хорошо  кушает,  чувствует  себя  нормально.  Слыша  такие ответы, Халимат тоже постепенно успокоилась. Но к вечеру четвертого дня новая хозяйка Коки сама позвонила Халимат и рассказала, что Коки в плохом состоянии: «Здравствуй  Халимат!  Извини,  что  беспокою  тебя,  но  Коки  в  таком  тяжелом состоянии,  что  дальше  скрывать  я  это  не  могу.  С  того  дня,  как  вы  уехали,  он  не проглотил и маковой росинки. Пытались насильно накормить – ни вкакую. Залез в конуру и лежит там, ни на что не реагируя. Я не хотела тебя беспокоить, надеялась, что он постепенно привыкнет к нам, но ему с каждым днем только хуже. На ноги уже не встает, а протянешь ему еду – отворачивает голову и закрывает глаза. Боюсь, что умрет он без тебя! Может, придешь завтра, посмотришь его?!»

«Нет-нет, – заговорила Халимат, – я выеду сейчас, он может не дотянуть до завтра! Быстро соберусь и приеду, ждите!» Несмотря на то, что ехать далеко, упросив Хамзата отпустить ее с сыном, уехала в поселок. К полуночи они вернулись обратно вместе с Коки. За эти четыре дня он сильно ослабел, не мог стоять на ногах. Привезли его в картонной коробке. Увидев всю семью в сборе, Коки немного повеселел: дружелюбно шевелил  хвостом,  и  даже  старался  осклабиться  в  улыбке.  Халимат  сумела  даже упросить его попить немного молочка. Коки ласково лизал ее руку и так преданно смотрел на нее, что Халимат, не выдержав, заплакала: «Как хорошо, что я съездила за тобой, не дожидаясь утра! Кто знает, дожил бы ты до этого времени, бедняга?»

Она рассказала Хамзату: «Не знаю, как он узнал, что я приехала, ведь он не мог на таком расстоянии слышать мой голос, но как только я открыла калитку, ведущую во двор, он, у всех на глазах, выполз из конуры и, встав на ноги, шатаясь, пошел мне навстречу. Видеть и слышать он меня не мог, а как узнал, что я приехала, не пойму».

Долго  просидела  Халимат  с  Салманом  и  Султаном  возле  Коки,  лаская  его.  Не выдержав, подходил и Хамзат, ласково гладил его по голове. И Коки отзывался на каждую ласку, старался показать, как он рад тому, что снова с ними вместе. Спать легли совсем поздно, а когда проснулись утром, увидели, что Коки самостоятельно, хоть и шатаясь, ходит по комнате, обрадовались. И аппетит вроде начал появляться.

«Ну,  слава  Аллаху,  –  подумала  Халимат,  радуясь  за  него,  –  теперь  дело  пойдет  на поправку!»

Но после обеда Коки вдруг стало плохо: не мог уже вставать, дышал учащенно, открыв пасть. Но чем она могла ему помочь? Наверное, это был последний всплеск жизни.  Полученный  стресс  оказался  губительным  для  старого  организма.  Ближе  к вечеру Коки не стало. И снова пришлось Халимат лить по нему слезы. Похоронить решили в роще за домом. И с того дня каждое утро, просыпаясь, Хамзат не заставал дома жену. Свой новый день она начинала с посещения могилки Коки. И каждый раз, не дождавшись ее возвращения, кто-нибудь из сыновей приводил ее домой.

Так  продолжалось  почти  месяц,  пока  они  не  переехали  на  другое  место.  Но и  там  она  старалась  навещать  его  как  можно  чаще.  Хамзат  понимал  глубину  ее переживаний: не упрекал, не успокаивал, а полагался на то, что время ее утешит. Нет непреходящего горя. Так созданы мы, люди, что всякое горе в нас со временем, теряя остроту, переходит в грусть и далее в далекое, но дорогое воспоминание. Он и сам переживал эту утрату, помнил, как сегодня, тот день, когда Коки появился в их доме.

Дети  его,  две  дочери  и  два  сына,  тогда  еще  были  маленькие.  Учились  в  младших классах в маленьком селенье, расположенном в километрах двух от зимовки. Зимой их отвозили и привозили на санях, а в иное время ходили сами, пешком. Однажды, в начале учебного года, возвращаясь из школы, дети принести с собой в кармане пальто малюсенького щенка с острой мордочкой и топорщащимися во все стороны, как иглы, редкими волосами, похожего больше на ежонка, чем на щенка.

Отвечая на расспросы родителей, дети пояснили, что это комнатная собачка, а дали ее им их близкие друзья. Хамзат категорично заявил, что собак у них и так хватает, а комнатным собачкам здесь и вовсе не место: мол, нельзя по нашим обычаям и вере держать в доме собак, наказав завтра же вернуть его тем, кто дал. Но, не тут-то было!

Впервые в жизни семья устроила ему такой «бойкот», что он даже растерялся. Дети начали плакать, просить мать о заступничестве. Халимат взяла сторону детей и тоже, чуть ли не со слезами на глазах, стала умолять его: «Посмотри на своих детей: тебе не жалко их? Что они видят на этой зимовке, кроме учебы да работы, какое у них есть развлечение? Люди пожалели их, дали им щенка, а ты хочешь отнять у них эту радость! Что случится, если в нашем доме будет жить этот кутенок, кому он помешает?

Прошу тебя, не огорчай детей, оставь им щенка!»
– « Дело не в том, помешает или нет, а в том, что обычай наш не позволяет этого!»
– «Да что ты схватился за этот обычай? Кто за него держится сейчас, как ты? Чего ты боишься?»

Хамзат  не  переносил  слово  «боишься»,  как  бы  оно  ни  было  сказано,  словно оно вонзалось в его сердце занозой. Он так посмотрел на Халимат, что она тут же осеклась, и сказал: «Боюсь я или нет – не тебе судить! Если хотите держать щенка – найдите другое место, но дома держать не дам». И Коки – еще безымянного – поместили в летней кухне. Но всем было ясно, что это не выход, что в таком случае его  придется  вернуть  хозяевам.  Хамзат,  хоть  и  был  против  того,  чтобы  оставить щенка дома, спал в эту ночь плохо, и утром, проснувшись первым в семье, пошел проверить щенка.

Щенок  был  слабый,  редковолосый,  и  хотя  был  укутан,  продрог  крепко.  Кухня явно ему не подходила. Если даже в это время простыл, сопит, чего ждать после?

Осень уже, конец сентября! Невольно сжалившись над щенком, Хамзат сам занес его  в  дом  и,  замотав  в  чистое  тряпье,  положил  в  свою  постель,  накрыв  одеялом.
Глядя на щенка в сонной тишине дома, Хамзат мысленно рассуждал сам с собой: «Что-то слова и поступки не сходятся твои, брат! Вчера говоришь одно, а сегодня делаешь другое: как бы это правилом для тебя не стало! Слово должно вес иметь, хотя увидеть, ощупать его и нельзя! Если сам не ценишь свое слово, другие тем более не будут. И прежде всего оно должно цениться в своей семье!»

Но  тут  же  другой  голос  начал  в  нем  возражать:  «Причем  тут  слово?  Ты  ж  не изменил своего решения! Просто из жалости занес щенка в дом. Разве имеющий сердце  в  груди  оставит  пропадать  такую  крошку,  ссылаясь  на  обычай?  Ни  один обычай не велит быть бессердечным! А если велит обычай, то не велит Аллах! Он превыше всего!»
Пока  Хамзат  взвешивал  свои  дела  и  поступки,  домочадцы  его  проснулись, оделись, умылись и, позавтракав, стали готовиться к школе. Хамзат слышал шепот из  соседней  столовой  и  догадывался,  о  чем  там  идет  разговор.

Скоро  открылась дверь в его комнату, и Халимат с детьми вошла к нему. Хамзат понял, что не избежать нового  разговора,  и  приготовился  к  отпору.  Робеющая,  не  зная  как  приступить  к разговору, Халимат заметила шевеление под одеялом и вопросительно посмотрела на мужа. Хамзат, подняв край одеяла, показал ей щенка.

Ободренная,  Халимат  уже  без  колебаний  приступила  к  разговору.  Чего  только она не пообещала Хамзату, лишь бы он оставил щенка! «Я все сделаю, чтобы он не доставлял тебе неприятностей. Приучу его, как ребенка, все понимать и слушаться, не будет где попало гадить, буду выводить его на улицу. Буду купать его два раза в неделю, стричь: ни один волос его не упадет в комнате. Буду прятать его в своей комнате от людей, чтобы ты не чувствовал неудобство».

– «От людей-то ты спрячешь его в своей комнате, а от Аллаха где собираешься прятать?»
–  «Аллах  не  осудит  нас.  Мы  же  не  из  прихоти  это  делаем,  а  ради  детей стараемся!»
– «Ну да, ради прихоти детей! А это не одно и то же? Ладно, уже уговорила, что с вами поделать?!»
Надо  было  видеть  лица  детей  и  матери  после  этих  слов.  Недолго  думая,  по всеобщему согласию дали щенку короткую, звучную кличку – Коки. Самостоятельно питаться он еще не мог, Халимат стала кормить его из бутылочки, насильно вталкивая соску в его маленький ротик. То ли из-за ухода, то ли еще из-за чего, но рос Коки на удивление быстро. Из некрасивого, невзрачного «ежонка» превратился в веселого, сообразительного,  послушного  и  красивого  щенка  с  бело-оранжевой длишелковистой шерстью. К весне он вырос в лопоухую собачку. Была ли она комнатной собачкой по породе? Хамзат не уверен: габариты явно не соответствовали.

Но вот что стала она комнатной, он мог сказать твердо. Теперь ее невозможно было выдворить из дому. Да и нужды не было: дети не были так послушны, как она. Скажешь лежать, будет лежать, пока не получит разрешения встать. В общем, чем больше взрослел Коки, тем больше становился сообразительным. Сам старался открыть и закрыть за собой дверь при нужде. Чтобы облегчить ему это, Халимат привязала к дверным ручкам ленточки, за которые Коки тянул на себя дверь. Голос подавал  только  когда  ему  нужна  была  помощь.  К  чужим  людям  Коки  проявлял недружелюбие, а со своими был ласков. Но спать ложился только в комнате Халимат, в углу на коврике.

Даже  если  Халимат  поедет  в  город  с  ночевкой,  его  невозможно  было  из  этой комнаты переманить. Целый день, пока она не приедет домой, Коки не находил себе места: терял аппетит, то и дело поскуливая, бегал туда-сюда по дороге, ведущей от дома. А если к вечеру она не приезжала, Коки, отказавшись от еды, замыкался в себе, свернувшись в клубок на своем коврике.

Но зато когда она приезжала, Коки не знал, куда девать себя от радости. Стоило Халимат  выйти  из  машины,  как  он  сразу  запрыгивал  ей  на  руки  и,  лизнув  лицо, спрыгивал на землю и носился вокруг нее, бурно проявляя свои эмоции.
Дома он вел себя смирно: знал, что можно, а что нельзя. Привыкший к двухразовому купанию в неделю, он был невероятным чистюлей. Заходя с улицы домой в сырую погоду, старался вытереть ноги о влажную половую тряпку, лежащую в коридоре.

Если тряпки не оказывалось на месте, стоял, повизгивая, пока кто-нибудь не обратит на  него  внимание.  Но  случалось  и  наследить,  забывшись  иногда.  Тогда  Халимат указывала ему на следы: «Смотри, что ты наделал, грязнуля!» И тогда Коки старался стереть следы носом, а если замечал где-нибудь тряпку, хватал ее в зубы и таскал по своим следам, стараясь заслужить похвалу хозяйки.

Если же Халимат делала вид, что плачет, закрыв руками лицо, он старался мордой раздвинуть руки и лизнуть ее лицо, успокоить. А когда это не помогало, садился напротив и тоже начинал плакать по-своему.
Иногда хозяйка говорила ему: «Давай, Коки, споем песню». И что удивительно, он начинал следом ей подтягивать. Он мог отличить грустную песню от веселой и вел себя соответственно песне. Кажется, все он понимал. Обмануть его было трудно.

Если, к примеру, скажет Халимат при Коки: «Отвлеките или придержите его, мне надо ехать», – Коки тут же, опережая всех, выскакивал на улицу, и его приходилось насильно удерживать, чтобы не увязался за ней.
Когда ему давали пищу в то время, когда он не был голоден, он прикрывал свою в миску, не давая наполнять ее, а если все же наполняли –кидал туда тряпку или что-нибудь  другое,  что  попадется  в  зубы.  Если  же  ему  давали  кушать  в  посуде других  собак,  брезгливо  морщил  нос,  поворачивался  задом  к  посуде  и  задними ногами забрасывал посуду землей или мусором. Держался он с другими собаками высокомерно, хотя любая из них могла его разодрать в клочья. Но, видать, и они понимали,  что  у  Коки  привилегированное  положение,  терпеливо  сносили  его придирки.

Хамзат давно уже усмирил свое нежелания видеть Коки в доме, более того, он уже души не чаял в нем. Он был его будильником, его оповещателем в случае какой-нибудь угрозы. К тому же был отменным «котом», перевел на зимовке всех мышей и крыс, от которых прежде не могли избавиться, хотя в доме жили коты. Где бы Коки ни был, стоило крикнуть ему: «Коки, дахка, дахка! (мышка, мышка!)» – как он тут же прибегал и начинал свою охоту.

Не успокаивался до тех пор, пока не задушит и не зароет где-нибудь в стороне. Как-то в один день в заброшенной землянке он уничтожил  целый  крысиный  выводок  вместе  с  родителями  –  аж  восемнадцать душ!Сообразительностью  и  чутьем  Коки  обладал  невероятным:  дома,  среди  шума, мог услышать то, что не слышали находящиеся на улице собаки, и с лаем пулей вылетал из дома. Но ночью, если в доме спали, не смел подавать голос. И главное – никого не будил, кроме Хамзата.

Кажется невероятным, что собака может быть столь  сообразительной,  но  секрет  заключался  в  том,  что  раньше  всякий  раз  его будила Халимат, обладающая более чутким сном, чем Хамзат. А Коки это наблюдал и.  видать,  постепенно  понял,  что  в  случае  чего  надо  будить  именно  Хамзата.

Отворив мордой или передними лапами дверь в его комнату, Коки перед ним лапами цеплялся за край нары и. дотянувшись до Хамзата, лизал в лицо и будил. Если же он не просыпался, стаскивал с него одеяло, а когда и это не помогало, дергал за штанину или не больно кусал большой палец ноги. Но до этого редко доходило.

Обычно Хамзат просыпался с первой же попытки. Коки тут же кидался в коридор, давая понять Хамзату, что его что-то тревожит. И не было случая, чтобы он разбудил хозяина зря. Всегда, если не сразу, так через время, причина тревоги обнаруживалась.
И только тогда уличные собаки поднимали запоздалый лай.

Халимат  давно  уже  перестала  прятать  Коки  от  людей.  Теперь  он  был «равноправным»  членом  семьи.  О  его  проказах,  сообразительности  и  чуткости знали все знакомые и даже незнакомые. Нечистыми на руку людьми делались даже тайные попытки отравить его. Но Коки словно чувствовал, что можно ожидать от людей, никогда не брал еду с чужих рук. Зная о чуткости и неподкупности Коки, воры невзлюбили его больше самого Хамзата вместе с остальными собаками. Если их бдительность можно было еще как-то усыпить, то бдительность и недоверчивость Коки были неизменны.

Как-то в одну из темных ночей, когда были перебои с электричеством, в доме все рано легли спать. Вдруг Коки, тоже спавший на своем коврике в комнате Халимат, подняв  голову,  чуть  прислушался,  тихо  зарычал  и  побежал  в  комнату  Хамзата.
Проснувшись,  Халимат  тоже  начала  прислушиваться.  Тем  временем Хамзат,разбуженный Коки, быстро вышел из дому вместе с ним.

Видя,  что  он  задерживается,  Халимат,  одевшись,  вошла  в  комнату  мужа, посмотрела. взял ли он с собой ружье. Оно стояло в углу за дверью. Осуждающе вздохнув,  она  взяла  ружье:  «Сколько  раз  я  просила  его,  чтобы.  выходя  ночью  из дому, брал с собой ружье? Не берет, хоть ты тресни! Мы же в степи одни живем, а не в поселке. Времена сейчас неспокойные, лихие люди рыскают по степи. Только и слышишь: там избили пастуха, тут убили чабана и угнали весь скот. Одни страхи кругом! Вон, у нас дома война идет, а на нас косо смотрят! Иные даже общаться с  нами  перестали.  Это  вместо  сочувствие  нам!  А  в  чем  мы  виноваты?  Можно подумать, не на нашей земле творится зверство, а мы разрушаем российские или казахские города и села!»

Зарядив  ружье  и  сунув  несколько  патронов  в  карман,  она  вошла  в  коридор  и, чуть приоткрыв дверь, стала прислушиваться: из летней кухни доносился разговор.
Оказывается, когда Хамзат вышел из дому, он, никого не видя в темноте, услышал приближающийся  стук  копыт.  Заставив  замолчать  тихо  рычащего  Коки,  Хамзат шепотом позвал остальных собак. Но их не оказалось дома. Тогда, спрятавшись за углом летней кухни, он стал следить, куда направится всадник: проедет ли мимо «точки» в поселок или направится к стоящему на отшибе загону, куда он на ночь загонял скот? Верховой, проехав загон, направился прямо к дому.

«Значит, – решил Хамзат, – он или сбился с пути в темноте, или что-то ищет».
Когда всадник, подъехав, слез с коня и начал привязывать уздечку к электрическому столбу, стоящему вблизи кухни, Хамзат, выйдя из-за угла, потихоньку подошел к нему сзади и положил руку на плечо. Незнакомец аж подпрыгнул от неожиданности, издав  нечленораздельный  вопль.  Придя  в  себя,  он  рассказал  Хамзату,  что  с  утра ищет лошадей: кто-то, мол, сказал, что видел их в этой стороне. Приняв эту легенду за правду, Хамзат ответил: «Я тоже видел днем в степи, но по приметам выходит – не твои». –

«А что это за зимовка, куда я попал? Ничего не разобрать в темноте. Устал крепкои проголодался – целый день в седле».
– «Заходи, раз такое дело, а зимовка называется Чайда-базай» –  «А,  значит,  ты Хамзат?  Слыхал  я,  что  ты  гостей  хорошо  принимаешь.  Да  и кроме этого, много чего про тебя слыхал, известный ты человек в степи, – польстил он  Хамзату  с  некоторой загадочностью,  которую  Хамзат  пропустил  мимо  ушей.

– Тут рядом поселок вроде есть, там служак мой живет. Чуть передохну и поеду к нему: переночую, а завтра продолжу поиски. Воды можно у тебя напиться?»
–  «Отчего  ж  нельзя?  Заходи,  заходи.  Будет  тебе  и  вода,  и  чаек  горячий  в термосе».
Когда  гость  вслед  за  Хамзатом  направился  на  кухню,  Коки,  сдерживаемый хозяином, захлебываясь от ярости, неожиданно напал сзади на гостя, но причинить вреда ему не успел: выручили кирзовые сапоги. Отогнав Коки, Хамзат пропустил гостя  за  стол,  налил  ему  чаю.

При  неверном  колеблющемся  свете  свечи  Хамзат старался  вглядеться  в  лицо  собеседника  :  знакомо  ли  ему  это  лицо,  встречал  ли где-нибудь? Крупное, темное лицо с далеко расставленными раскосыми глазами и большим губастым ртом было незнакомо. Напившись чаю, гость закурил сигарету.

В это время Коки, лежащий у порога, недовольно ворча на гостя, внезапно вскочил с лаем и побежал в сторону загона. Сказав гостю: «Ты посиди пока один, а я пойду проверю, что там стряслось, и приду», – Хамзат, выйдя из кухни, побежал к загону, но  не  успел:  кажется,  воры  услышали  топот  его  ног.  Он  успел  пробежать  только полпути,  когда  раздался  резкий  хлопок  кнута,  визг  Коки  и  быстро  удаляющийся стук нескольких пар копыт, сопровождаемый яростным лаем Коки.

Добежав до загона, Хамзат увидел настежь открытые ворота. Проверить, успели они  или  нет  что-нибудь  угнать,  до  рассвета  не  было  возможности.  И  гнаться  за ними в этой темени наугад не имело смысла: пока он оседлает коня, они ускачут неизвестно куда. Испугались, наверное, думая, что Хамзат вооружен.

Закрыв ворота и позвав Коки, Хамзат пошел обратно. И тут в сердце его закрылось подозрение насчет гостя: не отвлекал ли гость его специально? Что-то он сильно не понравился Коки! Хамзат прибавил шагу, гадая, застанет он «гостя» или нет? Если он из той компании – вряд ли будет ожидать возвращения Хамзата. Почти уверенный, что он сбежал, Хамзат, увидев вдруг, что лошадь стоит на месте, подумал: «Зря я подозревал человека в причастности к ворам».

Но подойдя к кухне, наткнулся на стоящую у порога с ружьем в руках Халимат и перепуганного «гостя», сидящего у противоположной стены. Коки, проскользнув между ног пораженного увиденным Хамзата, захлебываясь от ярости, кинулся к нему, словно стремясь сорвать на нем свою злость за полученный удар кнута. Хамзат, вернув Коки назад, повернулся к жене, еще не понимая, почему она оказалась здесь.

«В чем дело, зачем стоишь здесь с ружьем? Гостя дорогого охраняешь, что ли?» – попытался он замять грубость шуткой.
«Не охраняю, а задержала вора, – не приняла шутку Халимат, – Хотел сбежать, воспользовавшись твоим отсутствием. Ведь он специально отвлекал тебя, чтобы ты не мог помешать его дружкам». И она подробно рассказала ему: «Когда ты задержался на улице, я взяла ружье и, выйдя в коридор, стала прислушиваться, Услышав, что вы спокойно разговариваете на кухне, хотела уже зайти, как вдруг Коки резко залаял и вы побежали к загону. Я вышла, хотела побежать за тобой, но тут выбежал из кухни наш «гость» и принялся отвязывать коня. Я поняла, кто он на самом деле, и, пригрозив ружьем, загнала обратно на кухню».

Хамзат повернулся к незнакомцу, порывавшемуся возразить ей: «Ну, говори! Будем слушать теперь тебя!»
– «Хамзат, это ошибка, я не причастен к ним! Это случайное совпадение!»
– «Ну а зачем старался сбежать? На воре шапка горит?» – «Я не сбегал. Я боялся, что попаду под горячую руку, ты можешь меня обвинить, и потому хотел поехать к служаку, а утром вместе с ним приехать снова к тебе, чтобы объясниться».

– «Короче, ты хочешь сказать: «Не пойман – не вор!» Да, я тебя не поймал на деле, но  все  же  до  утра  не  отпущу  тебя.  Утром  вместе  посчитаем  скот,  и  если  не  будет недостачи,  возможно  –  отпущу,  но  больше  в  ночное  время  не  попадайся  мне.  Дай сюда ружье и иди отдыхать!» – повернулся Хамзат к жене.

Утром,  убедившись,  что  недостачи  нет,  Хамзат  отпустил  своего  «гостя».  Так, благодаря чуткости Коки, была предотвращена кража скота. И это всего лишь один случай из многих происшествий подобного рода, связанных с памятью о Коки.

Впоследствии  Хамзат  узнал,  что  это  было  очень  хитрые  и  опытные  воры,  у которых на счету было немало крупных краж. Угоняли они и скот, и табуны коней даже с приграничных районов России. Было их четверо в тот раз, и у каждого была своя роль в общей игре. Один, проехав вместе с собакой женской особи в некотором отдалении от зимовки Хамзата, отвлек его псов, которые, не подав голоса, увязались за  собакой  вора.  Второй  отвлек  самого  Хамзата,  и  если  бы  не  Коки,  «операция» прошла бы без сучка и задоринки.

Человеку, не знающему Коки, который был маленького роста и на вид совсем не страшный, а скорее забавный, он не представлялся опасным и не больно привлекал внимания. Хочется рассказать еще об одном случае, в котором Коки спас Хамзата от возможной смерти или от перспективы стать инвалидом на всю жизнь. В одну из темных морозных ноябрьских ночей Коки с трудом разбудил сильно уставшего за день Хамзата.

Спросонья, взяв ружье, которое все же Халимат навязала ему, но забыв патроны, он, выйдя вместе с Коки из дому, стал прислушиваться к морозной тишине. Коки, не смея громко залаять и повизгивая, звал его с собой. Но бежать за ним он не стал. Надо было сперва разобраться в обстановке. Не услышав и не заметив  ничего  подозрительного,  он,  все  же  соблюдая  осторожность,  пошел  за Коки. Вскоре послышался приглушенный говор и скрип снега, а затем он заметил очертания транспорта в метрах полуста от загона . Хамзат решил не идти прямо на них, а подойти скрытно, свернув за базу и загон. Очень важно внезапно, врасплох застать врагов.

Подойдя ближе, он различил две фигуры возле грузовой машины, стоявшей на старой заброшенной дороге, ведущей в соседний поселок. Похоже, она забуксовала в маленькой балке, через которую проходила дорога. Пока он подходил, машина с пробуксовкой выехала из балки и остановилась. Заметили его лишь тогда, когда он подал голос. Не понятно было, то ли это воры, то ли случайные проезжие. Поэтому Хамзат, поздоровавшись, вполне миролюбиво начал разговор.

Но  подвыпившим  мужикам  не  понравилось  любопытство  Хамзата:  они  явно напрашивались  на скандал, не  замечая висящего вниз  дулом на его плече ружья.
Один  из  них  грубо  прервал  Хамзата:  «Ты  что,  мент  что  ли,  чтобы  нам  допросы устраивать? Не твое дело: почему стоим, куда едем, откуда едем! В твою базу, загон не лезем? Ну и проваливай отсюда!» Хамзат, и так не выносящий пьяных людей, еле сдерживая себя, постарался не ввязываться в ссору: «Да нет, я не допрашиваю вас! Просто спросил из любопытства, не думая обидеть вас! Вы же находитесь на территории зимовки, а я как хозяин имею право поинтересоваться!»

Но  миролюбивый  тон  его  вызвал  обратную  реакцию.  Посчитав,  что  Хамзат струсил, грубиян, не обращая внимания на злобно рычащего Коки, заговорил еще агрессивнее: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! Я тебе сказал, скользи отсюда, не то мы тебя зароем тут! Нашелся мне, хозяин»

Стерпеть  такую  грубость  Хамзат  уже  не  мог.  Но  с  двумя  крепкими  молодыми мужчинами  голыми  руками  ему  не  справиться,  и  он  сорвал  с  плеча  ружье, моментально  сбившее  пьяную  спесь  с  мужика.  Взмахнув  руками,  он  в  панике устремился к машине. Но Хамзат криком: «Стой, а не то пристрелю на месте!» – пригвоздил его к земле. Тут же в голову его ударила мысль: «А чем? Патроны-то не взял!» Только сейчас он вспомнил о них, но нельзя было допустить, чтобы они догадались.  В  это  время  за  спиной  его  раздался  громкий  вопль  и  стук  упавшего предмета. Вздрогнув от неожиданности, он, отскочив в сторону, быстро повернул ружье в ту сторону.

За спиной Хамзата, держа одной рукой другую, весь скривившись от боли, стоял третий товарищ его противников, которого он как-то упустил из виду. Перед ним на снегу валялась выпавшая из рук штыковая лопата, а возле нее – готовый для нового нападения  Коки.  Похоже,  что  он  собирался  ударить  сзади  по  голове  Хамзата,  но Коки,  прыгнув  на  него  и  прокусив  руку,  заставил  бросить  занесенную  для  удара лопату. Хамзат приказал ему отойти от лопаты и стать рядом с товарищами. Потом, ткнув стволом в грудь того, кто так грубо с ним разговаривал, сказал: «Ты, шкура, слушай внимательно! Я мог бы привести в исполнение твою же угрозу – зарыть вас самих или сдать в милицию. Но я не сделаю этого. У вас, наверное, есть дети, как и у меня, ради них и отпускаю вас!»

Поняв, что опасность миновала, у них развязались языки – начали извиняться: мол, водка сбила с панталыку.
«Пить надо для себя! – отрезал Хамзат. – Если бы не эта собачка, я бы сейчас трупом лежал, и вы бы точно меня зарыли. Давайте, езжайте отсюда! Чтоб через минуту духа вашего здесь не было!»

Словно боясь, что Хамзат передумает, они бросились к машине и, быстро запустив двигатель, уехали, бросив на прощанье из машины: «Мы еще встретимся с тобой в другом месте!» Хамзат, еще не избавившийся от нервного напряжения, не торопясь побрел домой, взяв Коки на руки и поглаживая его. Возле базы встретил жену, с патронташем и фонариком в руках идущую на его поиски.

Не дождавшись Хамзата, она решила идти за ним. Выйдя из дома, увидела свет машины, отъезжающей  от  загона,  и  забеспокоилась  за  мужа:  взял  ли  он  с  собой ружье? Быстро заскочив в его комнату, проверила: ружья не было, но патронташ лежал  нетронутый.  «Значит,  он  ушел  без  патронов?»  –  схватив  патронташ,  она быстро вышла из дома. Увидев Хамзата невредимым, успокоено спросила: «Что это за машина, воры, что ли, были?»

– «Не знаю, – сказал Хамзат, отпуская Коки на землю. – Трое пьяных, забуксовали в балке. Ссору со мною затеяли, еле разошлись миром».
– «Почему патроны не взял? Как же ты с ними?»
– «Забыл. Понтом взял на испуг». – Вот поэтому я и прошу тебя, чтобы ты брал с собой ружье! Что ты без него делал бы против троих?» – «Неизвестно, что я делал бы, если бы не Коки!»

И он рассказал ей, как спас его Коки. После этого случая,Халимат еще больше привязалась  к  Коки,  да  и  все  остальные  тоже.  И  конечно,  Коки  платил  тем  же своим хозяевам. Его собачье сердце и разум удивляли не собачьими способностями к  угадыванию  атмосферы  в  семье  и  проявлением  чувств:  болезнь  или  долгое отсутствие любого члена семьи, и особенно Халимат, оказывала на Коки угнетающее действие.

Когда семья Хамзата переезжала с зимовки в поселок, в надежде, что там удастся скорее распродать свое имущество и живнось и уехать на родину, Хамзат не хотел брать  с  собой  Коки,  боясь,  что,  выросший  в  степи,  он  не  сможет  привыкнуть  к поселку, к шуму. Хамзат хотел оставить его своему земляку, переехавшему вместо него на зимовку. Но Халимат убедила его, что без нее Коки не останется на зимовке, не привыкнет к чужим людям: «Для тебя он земляк, друг, но для Коки никто! Он не признают его, зачахнет без нас! Если не привыкнет к поселку, или когда уезжать будем, привезем обратно». На том и решили.

…Кпоселку Коки привык, но тяжело. Проживший двенадцать лет в доме, он с первого жедня, как переехали в поселок, наотрез отказался зайти в незнакомый дом. Сколько ни старалась Халимат принудить его, боясь, что он, привыкший к теплу, не вынесет холод – ни вкакую! Больше месяца, каждый день по нескольку раз, Коки выходил на дорогу, по
которой они приехали с зимовки, и, скуля, звал хозяев ехать обратно.

За  все  шесть  лет,  что  они  прожили  в  поселке,  не  имея  возможности  уехать  на Родину, Коки так ни одного дня не провел под крышей нового дома, как будто не хотел, чтобы среди новых людей Хамзат чувствовал неловкость из-за него. Стойко переносил в своей утепленной конуре и жару, и мороз за тридцать градусов. Теряя зрение  и  слух,  дожил  до  восемнадцати  лет,  стараясь  хоть  чем-то  быть  полезным хозяевам.  В  последние  годы  ему  поручали  инкубаторских  цыплят,  и  он  лучше наседки охранял их от коршунов и кобчиков. Почувствовав опасность, сразу подавал голос, и цыплята тут же сбегались к нему, принимая Коки за мать. Добрую память о себе оставил Коки в семье Хамзата.

В белых чулках твои ноги
Быстро мелькают в траве,
С лаем веселым и звонким
Мчишься ты прытко ко мне.
Часто ты в снах прибегаешь,
Коки, не только ко мне,
Значит, и там ты скучаешь,
Как раньше, по нашей семье.

Вайнах, №10, 2014

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх