04.06.2015

Адиз Кусаев. Из цикла «Рассказы Адаша»

Характер

Когда я вспоминаю про случай, произошедший в недавнем прошлом с Аднаном, отцом моего друга Жебира, и думаю об изумительной выдержке, терпении, спокойствии, проявленной им при этом, мне приходят на память строки великого поэта прошлого: «Да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя…» Об этом случае Жебиру рассказал с гордостью вовсе не сам отец, считавший по своей скромности и воспитанности случившееся нормальным для каждого чеченского молодца делом, а его друзья. Жебир же рассказал, в свою очередь, мне. Отца его звали Аднаном.

В Аднане с детства вырабатывали волю и твердый, выносливый характер, воспитывая, как и всех чеченских мальчиков в прошлом, в суровых условиях, не делая никакого снисхождения ни в чем. И, как у каждого уважающего себя чеченского юноши, был и у него скакун, подаренный отцом, статью и мастью – одно загляденье. И Аднан всегда холил своего быстроногого друга так, что, казалось, со временем их души слились воедино: конь понимал своего наездника с полуслова, полужеста, полунамека. О таких конях обычно говорят в народе уважительно и восхищенно: скакун, понимающий душу человека.

И заговорил с конем Актола:

Ночью не зная сна, днем не зная покоя,
Для этого дня я готовил тебя, мой гнедой конь,
Ты теперь спорь с соколом в беге,
Ты теперь спорь в прыжке со львом…
И быстрее пыли, поднятой вихрем,
Скорее метели, кружимой ветром,
Домчал конь, понимающий сердце людское,
До края зверей…
(Илли о Жумин Актоле и Шабин Шахболате

                (перевод автора)).

Ко времени возмужания Аднан стал известен далеко за пределами села и округа как непревзойденный мастер джигитовки. Без его участия не обходились ни одни конные скачки, ни одна свадьба, ни один народный праздник. Особо любимой и отработанной фигурой джигитовки, которую мог показывать только он со своим скакуном, была такая: Аднан поднимал коня на дыбы, и он, с чарующей грацией переступая изящными и стройными задними ногами, делал полный круг. Не только на площадке или на улице демонстрировал свое мастерство и ловкость тонконогого, понимающего его душу коня Аднан, но в любом самом неудобном месте, даже на краю пропасти – он был мужественным джигитом и очень верил своему четвероногому другу. Аднан проделывал этот трюк часто, восхищая зрителей, и всегда безукоризненно, красиво, четко. Но, как утверждают мудрые люди, тысячу раз все будет хорошо, но в тысячу первый – может случиться срыв, да к тому же – нежданно-негаданно и в самом неудобном месте…

Беда с Аднаном случилась именно в то время и в том месте, когда особенно была нежелательна – когда в день свадьбы его лучшего друга шумная кавалькада парней везла невесту на легком и красивом фаэтоне из соседнего села в дом жениха по горной, узкой дороге, извивающейся над пропастью. Группа всадников, как всегда бывает у чеченцев в этих случаях, с развевающимся над головой платком невесты умчалась вперед. В азартной скачке, джигитуя, каждый наездник старался вырвать платок невесты у товарища, борясь за почетное право довезти его до матери и вручить первым. Для этого же надо было иметь недюжинную удаль, сноровку и ловкость. Фаэтон с невестой и ее подругами сопровождала, как всегда в таких случаях, группа ловко джигитовавших всадников – веселых, озорных, шумных. В их числе, конечно же, был и Аднан. Разве мог он упустить случай лишний раз повеселиться, покрасоваться, показать свое умение и удаль?

И в этот раз он решил изумить своим фирменным трюком невесту, ее подруг и парней из соседних сел, удивить своим мастерством джигитовки. На узкой дороге рядом с фаэтоном, ехавшим по безопасной стороне, Аднан на краю пропасти над грохочущей далеко внизу рекой поднял коня на дыбы и, когда он почти сделал полный круг рядом с фаэтоном и остановившимися в восхищении молодыми людьми, неожиданно сорвался камень из-под его копыт. Потеряв равновесие, конь с наездником срываются в пропасть ревущей в своем узком, тесном каменном ложе горной реки…
Вскрики. Смятение. Растерянность. Паника. Правда, недолгая. Все мужчины быстро приходят в себя, связывают крепкую веревку из сбруй, поводьев и своих поясов, спускают в пропасть одного из товарищей – наиболее опытного в этом деле. Он видит, что у коня сломан спинной хребет, что его часы сочтены и прирезает, чтоб не мучился долго.

– А ты как? С тобой все в порядке? – спросил спустившийся у Аднана.
– Ничего. Пустяки. Растерялся только чуть, – сказал Аднан с улыбкой. Как ни в чем ни бывало взялся за импровизированную веревку, и его подняли наверх. Затем и спустившегося товарища вытянули.
Аднану подали другого коня, он сел на него, как будто ничего не случилось, ловко и спокойно, и свадебная процессия продолжила шумный путь до дома жениха, где уже звенела веселая свадьба. Аднан ни разу не застонал, не поморщился, не помрачнел даже. Он шутил, танцевал, бурно хлопал всем танцующим, даже гарцевал на коне. И только вернувшись домой после свадьбы, закончившейся, как всегда, поздней ночью, Аднан прилег, впервые застонав от невыносимой боли в плече и в боку, и только тогда сказал встревоженной жене:

– Сегодня я упал в пропасть и, видимо, что-то повредил. Позови, ради Бога, не поднимая шума, лекаря нашего сельского.
Лекарь осмотрел Аднана, прощупал легонько и установил, что у него сломаны ребра с обеих сторон и ключица. «Это же должно причинять страшные боли человеку при каждом, даже малом, движении. К тому же паренек еще легко отделался – главный удар при падении в пропасть приняла на себя лошадь», – подумал лекарь.
– Я видел твое падение. Я скакал рядом с тобой на коне в почетном эскорте невесты. Я восхищался твоим поведением на свадьбе – ты был весел, шутил, танцевал, гарцевал на коне. И ни разу не застонал, не охнул, даже не поморщился, ни одним жестом, мимикой не показал, что тебе невыносимо больно. Как ты вынес все это? – спросил он вслух, удивленный выдержкой и спокойствием Аднана.

– Не подобает мужчине обращать внимание на такие мелочи. Позорно для мужчины падать духом. Разве достойно мужчине ныть от боли перед товарищами своими, проявляя слабость, вызывать жалость и сострадание у них?! Да и мог ли я своим унылым видом расстраивать жаждущих веселья людей и омрачать свадьбу друга из-за такого пустяка, как сломанные ребра и ключица? – просто сказал, улыбаясь, Аднан, считая случившееся обычным явлением, не стоящим внимания.
Да, были люди в наше время, не то что нынешнее племя!..

2014 г., октябрь
Перевод с чеченского

Барсик

После его гибели траур в нашем доме стоял не три, как обычно, а много дней. О нем помнят и его вспоминают в нашей семье и сегодня, хотя вот уже двадцать лет прошло с того дня…
У моего соседа, человека довольно-таки хорошо известного, как и другие его братья в спортивном мире, была жгуче рыжая, красивая кошка со странным именем Малушка. Наши квартиры разделяла только стена, хотя они находились в разных подъездах многоэтажного дома: в первом – моя, во втором – его. И естественно, мы, новоселы, быстро перезнакомились и дружили с первого же дня семьями. А это значит, что мы бывали друг у друга ежедневно по всякому поводу и без повода.

Однажды я спросил у Сайди – так звали моего соседа:
– Кто придумал такое необычное имя?
– Она была малюсеньким котенком, когда моя хозяйка подобрала ее на улице, – сказал Сайди, страстный книгочей, – и я назвал ее, оказавшейся девочкой, Малышкой – первое, что пришло в голову. С годами, когда она выросла в большую кошку, неудобно стало ее называть так, и я, решив дать ему редкое и запоминающееся имя, заменил одну букву другой, и стала она у меня Малушкой.
– Ну и выдумщик же ты! – польстил я соседу. – Надо же придумать такое! У меня на это не хватило бы ума.

– А я с детства был скор на выдумки, потому что я человек – умный, – заявил Сайди без тени скромности и сомнения в своей правоте.
Однажды, проведя вечер с соседкой, моя хозяйка вернулась с огненно рыжим котенком.
– Это самое красивое дитя Малушки. Остальных ее котят после меня разобрали уже наши подруги из других подъездов, – сказала она.

Котенок подрастал, балуемый нашим младшим сыном, и некоторое время был безымянным. Характер его был добрый, ласковый и не по-звериному умный, понятливый, дружелюбный, словно Всевышний вселил в него человеческую душу. И инстинкты свои он проявлял чисто по-человечески: когда его ласкали, гладя по спине или по голове, мурлыкал довольный, нежно терся о ноги или о ладони, лукавой улыбкой в искристых зрачках смотрел, чуть наклонив голову вбок, как ребенок, снизу вверх, прямо в лицо, благодарными глазенками; когда же был недоволен чем-то или чувствовал опасность, оскалив пасть, устрашающе выгибал спину, стараясь напугать противника своим свирепым видом, грозно выпускал свои острые когти и угрожающе шипел. С детьми же вел себя всегда миролюбиво и дружелюбно, будто видел в них ровесников. Правда, дальше демонстрации силы дело никогда не доходило – котенок понимал, видимо, что не осилит великанов – человека, собаку.

Особенно привязался к нему наш младший сынишка Марат. Он без устали играл со своим любимцем, водил его на прогулки, спал в одной кроватке, куда котенок забирался раньше него, и за всю ночь не делал ни одного движения, будто боялся потревожить друга. Марат каждую свободную минуту возился с уже подросшим котенком: купал его, хотя тот всегда сопротивлялся, кормил тем, что ел сам, шил ему различные одежды, выкраивая сам, зимою – теплые, весною – легкие, разговаривал с ним. Они понимали друг друга с полуслова, с полужеста. Как только Марат начинал одеваться на прогулку, котенок быстро взбирался на его плечо и сидел, гордо поглядывая по сторонам и свысока смотря на ровесников своего друга, едва ли не брата. Были они не разлей вода.

Однажды, когда котенок, недовольный тем, что хозяйка моя небрежно сбросила его со стула, на котором она любила сидеть на кухне, стал проявлять недовольство, выгнув, как всегда, когда гневался, спину, оскалив в рычании пасть, выпустив когти и царапая ими пол, Марат сказал:
– Мам, смотри! Ну совсем как разъяренный барс.
– Вот ты и дал ему имя наконец-то, – одобрила мать сравнение сына. – Так и назовем его – Барсом.
– Нет, он будет Барсиком, потому что еще маленький. Да еще барс – очень грозный, а наш Барсик – очень добрый, – решил Марат.

Игры их были различные. Так, Марат привязывал к нитке какую-нибудь яркую тряпочку или бумажку, водил ее по полу, и Барсик ловил ее ловко. Когда же мальчик переносил игрушку через его спину, котенок перекатывался, гоняясь за ней. Когда Марат постепенно поднимал, дразня друга, сверточек вверх, Барсик тянулся за ним, вставая в полный рост на задние лапки, и делал неуверенные шаги, совсем как ребенок.
Временами, проверяя сноровку и реакцию Барсика, Марат поднимал его за лапки и бросал на коврик, чтобы ему не было больно. Он хотел узнать – упадет ли когда-нибудь, хотя бы случайно, котенок на спину. Мальчик слышал, что кошки никогда не касаются спиной земли при падении, а всегда встают на лапы. И, действительно, с какой бы низкой высоты Марат ни бросил котенка, он всегда ловко вставал на лапки и ни разу не коснулся ковра спиной или даже боком.

Удивленный этим, Марат однажды спросил меня:
– Пап, а почему кошки никогда не падают на спину?
– Не знаю, – ответил я, потому что действительно не понимал и сам – почему. Правда, в чеченском народе издавна живет примета о том, что, если кошка когда-нибудь упадет на спину, то сразу же наступит конец света и настанет Судный день. – Наверно, она не хочет, чтобы это случилось по ее вине? – пошутил я.
Наблюдая за поведением Барсика, за его реакцией на слова и жесты, за проявлением им своих чувств и эмоций, я часто всерьез думал: а не ошиблась ли природа, создавая Барсика дитем зверя, хотя и домашнего, а не человека. До того был он умным, понятливым, послушным.

Вся наша идиллическая жизнь была разрушена и растоптана в одно мгновение, нежданно и негаданно. Над Чечнею загудела фронтовая штурмовая авиация. По дорогам заскрежетали тяжелые траки танковых гусениц. Улицы городов и сел заутюжили грубые колеса бронетранспортеров и боевых машин пехоты, облепленные десантниками, как мухами кусок мяса. В небе застрекотали вертолеты с пакетами разрушительных ракет. Снаряды тяжелой артиллерии и мины стали уродовать улицы воронками и разрушать дома, впиваясь в них, как огненные метеориты. Людей убивали и калечили игольчатые, шариковые, пружинистые бомбы, противопехотные мины и минивзрыватели, замаскированные под разные детские игрушки.

В Чечне запылала кровопролитная война. Начался великий и трагический исход жителей городов и сел ее в сопредельные и отдаленные республики и края.
Когда стало совсем невмоготу, бежали торопливо от неминуемой смерти и мы. Бежали всей семьей, захватив второпях только самое необходимое. Да и не могли мы взять много, потому что своего транспорта еще у меня не было, а общественный уже не ходил. Мы напросились в попутчики к соседу. Уезжая в спешке, в перерыве между губительными обстрелами, мы вынуждены были оставить Барсика, которого в эти минуты и дома-то не оказалось: он вторые сутки мотался где-то по своим кошачьим делам. Весна ведь была во дворе, хотя и ранняя. Когда он вернется, знали только двое – Всеведающий Аллах и сам Барсик. Ждать же его мы не могли, хотя Марат очень просил и умолял – сосед торопил.

– Да не можем мы оставаться дольше в городе, – говорил я сыну. – Я больше тревожусь за вас, а не за себя. Да и не выдержим здесь больше – я и ваша мать: от переживаний и тревог у нас заболели сердца. Обещаю тебе: мы не задержимся там долго и, даст Бог, вернемся при первой же возможности, – постарался я успокоить Марата.
Но сына это не утешило. Он хмуро молчал всю дорогу, которая казалась бесконечной из-за долгих остановок на многочисленных блок-постах и придирчивых, унизительных проверках на них. Ничто его не радовало в дни, проведенные нами в беженцах: он очень привязан был к Барсику и все время скучал по нему…

Вернулись мы в город только месяца полтора спустя, когда боевые действия переместились в горные районы и с помощью ОБСЕ было подписано временное перемирие. Наступило хрупкое затишье, и нетерпеливые жители стали возвращаться в свои дома, хотя все еще еженощно случались перестрелки, а ежедневно – взрывы и зачистки.
Сынишка первым делом бросился на поиски своего друга – красавца Барсика. В квартире искать было бесполезно. Он обошел все подъезды и грязные, захламленные, темные подвалы нашего многоэтажного дома и двух-трех соседних. Возвращался мрачный, грустный, едва не плача, и каждый раз говорил мне с упреком:
– Я же так тебя просил, пап…

Потеряв всякую надежду, Марат случайно заглянул под кусты сирени у нашего дома и не поверил своим глазам – там лежал труп его Барсика – мертвого Барсика. Задние лапки и часть тельца кота были раздавлены. В уголках пасти его и на травинках запеклись крупные капли крови. Видно было, что умер он совсем недавно…
– Пап, наш Барсик умер, – сказал Марат сквозь слезы, с недетской тоской и болью в голосе. – Нет у меня теперь верного друга.

Вечером, в первый же день нашего возвращения, перед ужином, к нам зашла наша соседка по подъезду – старая русская женщина, ветеран Великой Отечественной войны, с которой мы жили душа в душу много лет. Все последние годы она прожила с мужем-инвалидом. Она уже много лет была пенсионеркой, но не сидела дома – работала медсестрой и ухаживала за мужем, умершим незадолго до начала первой чеченской войны. Наши семьи связывала крепкая дружба. Антонина Федоровна и Александр Сергеевич были бездетными и наших детей считали чуть ли не своими и обижались, если они хотя бы раз в день не бывали у них в гостях. Соседи всегда пичкали их вкусной едой, баловали фруктами, сладостями, деньгами и радовались этому. Они делали с ними уроки, читали вместе книги, разучивали стихи, играли, смотрели детские передачи по телевизору и серьезно обсуждали их и даже укладывали у себя спать, если мы допоздна задерживались на работе. «Тетя Аня» и «дядя Саша» называли соседей наши дети. Особым любимчиком соседей был мой младший сын – Марат…

За ужином, увидев нахмуренного, грустного и мрачно молчавшего своего любимчика, обычно всегда веселого, живого Марата, Антонина Федоровна спросила с тревогой:
– Что с тобой, мой мальчик? Что случилось? Почему у тебя такой убитый вид?
– У него горе большое: умер его любимый кот Барсик. Помните его? Они были очень привязаны друг к другу, – ответил я за молчащего сына. Он сидел, низко опустив голову, не притрагивался к еде и беззвучно плакал.

– Не только помню, но и хорошо знала, а в последнее время и полюбила его. Он каждый вечер возвращался домой, долго царапался в вашу дверь и мяукал. Не получив ответа, он преданно лежал перед дверью всю ночь. Я старалась заманить его к себе, чтобы живая душа была рядом в темном, холодном, неприютном доме – без воды, газа и света. Но он не шел ко мне, а всегда упрямо ждал вас. Я даже знаю, как он погиб – я видела это.
– А как он умер? Когда? Отчего?

– Каждое утро мы, я и Барсик, как по расписанию почти в одно то же время выходили из подъезда и шли по своим делам: я – за гуманитаркой, он – на охоту. В те дни война действовала по принципу: в одной руке – пряник, гуманитарка, в другой – кнут, бомбы, снаряды, пули, гранаты. И все равно люди шли за этой унизительной подачкой – не умирать же было с голоду!

И в тот злополучный день мы с Барсиком вышли из подъезда вместе в одиннадцатом часу утра. Погода была не по-весеннему хмурая, пасмурная, навевающая тоску и тревогу. Черные тяжелые тучи висели настолько низко, что накрывали верхушки не только девяти-десятиэтажных домов, но и наших пятиэтажек. Едва я получила гуманитарные булку хлеба, маленькую пачечку сахара-рафинада и кусок хозяйственного мыла, как начался дождь. Я зашла в сохранившийся на удивленье целым среди руин родильный дом, в котором я работала до войны старшей медсестрой.

Там я, на радость свою, застала свою хорошую знакомую – старую чеченку. Разговорившись, я засиделась с ней и домой возвращалась поздно вечером. Переходя наш Майский бульвар, я заметила впереди себя важно ступающего Барсика. Он хотел проскочить перед мчащейся на бешенной скорости воинской колонной, но не рассчитал – первый же бронетранспортер, чудище бессердечное, страшным ударом отбросил его, как пушинку, на обочину. Вы же знаете, что эти изверги творят на наших улицах, гоняя в страхе, как угорелые, давя все, что им попадается на пути. Пока я на больных ногах перешла улицу, пропустив эту длинную колонну, совсем стемнело, и я в зарослях бурьяна и кустарников не смогла найти Барсика, чтоб посмотреть – жив ли. Надеялась, что живой, недаром же говорят – живучий, как кошка. А где ты его нашел, сынок?

– Тут, в кустах сирени, растущей под нашими окнами, – опять ответил я за ничего не слышащего сына…
– Смотри-ка, все же перед смертью приполз-таки домой. И, чтобы кровью не запачкать подъезд, умница, уполз в кусты сирени. Ну, прямо, как человек. сообразительным был он, ваш кот Барсик, – заключила соседка.
– Да, в этом ему нельзя было отказать, – сказал я.
И тут наконец-то подал голос Марат:
– Пап, можно я его похороню завтра? – спросил он.

– Конечно, можно. Даже нужно. Ты знаешь, как почитал и любил кошек наш великий Пророк Мухаммад (Да благословит его Аллах и приветствует)? Рассказывают, что, когда ему надо подняться, он, чтобы не потревожить кошку, спящую на подоле его бурки, тихо и аккуратно отрезал этот кусочек. К тому же Барсик был нам как родной, как член семьи. Хочешь, я даже помогу тебе…
– Не надо. Я сам, – сказал мальчик.

…Утром он встал раньше обычного. В скверике, рядом с нашим домом, выкопал глубокую могилку, положил в него труп друга своих детских игр, засыпал землей, сделал небольшой холмик и в изголовье поставил большой камень вместо чурта.
С того дня прошло много лет – около двадцати. Холмик, давно сровненный с землей дождями и ветром, буйно зарос травой. Но камень стоит на том же месте. И память об умном и преданном коте Барсике живет. И он не будет забыт, пока стучат сердца – мое, моих детей и их матери…

2014 г., 1-7 октября
Перевод с чеченского

Деньги

Моему другу Махмуду не везло. Не везло, хотя умом, организаторским даром, чутьем и редким упорством он не был обделен Всевышним Аллахом и природой. Виной всему были, по-моему, недобросовестные люди, которые любили брать в долг деньги, но не спешили отдавать их вовремя или вообще не считали нужным возвращать взятое. Причинами всех его бед были еще доброта и вера в людей, мягкий характер. Но это было мое мнение, запомнившего на всю жизнь две простые истины: деньги, взятые в долг, трудно возвращать потому, что, во-первых, берешь на время, а отдаешь навсегда; во-вторых, берешь чужие, а отдаешь свои. О том, что долги все-таки надо возвращать, писал даже великий немецкий поэт Генрих Гейне, влезавший, видимо, в эмиграции очень часто в долги:

Отдавай долги, дружище,
Ведь живем так долго мы,
Что еще не раз придется
У того же брать взаймы.

Эх, жил бы в наше время знаменитый острослов и мудрый фантазер Молла-Несарт и был бы он соседом Махмуда! Вот он научил бы моего друга выбивать долги у желающих жить за чужой счет, как помог некогда бедному своему соседу.
…Однажды к Молла-Несарту зашел расстроенный сосед, человек тихий, доверчивый и добродушный по характеру, с жалобой на односельчанина, не возвращающего долг.
– Как давно он занял у тебя деньги? – спросил Молла-Несарт.
– Три года назад, – ответил сосед.
– Когда он обещал вернуть долг?
– Говорил, что берет на три месяца…

– И до сих пор не отдал?
– Нет. И не собирается отдавать. Говорит, подожди еще год-два…
– Ну и нахал же он! Я знаю, как надо у таких выбивать долги. Я помогу тебе. Завтра мы пойдем к нему и поговорим с ним.
На следующий день Молла-Несарт с соседом пошли к должнику. Он встретил незванных гостей во дворе дома. Вслед за ним вышла и жена и встала позади него. Молла-Несарт объяснил должнику, зачем они пришли, и спросил:
– Сколько времени нужно тебе, чтоб вернуть долг вот этому человеку? Год, два?
Должник решил попросить возможно больше времени, да еще жена тихо шипела сзади: «Проси побольше. Лет десять проси».

– Верну его долг через десять лет, – сказал он.
– Ладно. Через десять так через десять. Так тому и быть, – как-то уж очень быстро согласился Молла-Несарт с должником.
Должник вернулся в дом очень довольный тем, что перехитрил самого Молла-Несарта, выторговав у него такой большой срок. Ехидная улыбка играла на его лице. Радостно потирая руками, он думал про себя: «А через десять лет либо царь умрет, либо осел сдохнет».
По дороге домой сосед, очень недовольный решением Молла-Несарта, бурчал без злобы:
– Зачем ты дал ему столько времени? Я даже на день, на неделю вперед не могу загадать, что со мною будет…

– Не сердись, – сказал ему в ответ Молла-Несарт. – Я так долго ждать и не собираюсь. Увидишь – не пройдет и десяти дней, как он будет умолять тебя забрать деньги…
Прошли сутки и на вторую ночь в то время, когда сон самый крепкий и сладкий, в дверь дома должника забарабанили так сильно, будто хотели пробудить всю округу. Супруги мгновенно проснулись, раздраженно и гневно думая: «Что за сумасшедший ломится в такой поздний час?»

Стук повторился, и муж, посылая на голову непрошенного гостя все существующие на свете проклятия, пошел открывать дверь. За ней он увидел с ехидцей улыбающегося Молла-Несарта и спросил возмущенно:
– Ты что, с ума спятил, стучаться в такое время в чужие двери?
– Ничуть не спятил, – спокойно ответил Молла-Несарт. – Просто я пришел напомнить тебе, что прошел один день от назначенного тобой времени и что осталось три тысячи шестьсот сорок девять дней из трех тысяч шестисот пятидесяти дней…
Хозяин, яростно ругаясь, захлопнул перед Молла-Несартом дверь и поплелся досыпать остаток ночи. Но разве заснешь после этого?..

Это же повторилось на третью, четвертую ночь – шесть ночей подряд. На седьмую ночь, когда забарабанили в дверь, супруги, спавшие чутко, ожидая стука, встали с больными головами, и жена взмолилась, рыдая: «Ради Бога, отдай ему этот проклятый долг, пока он не свел нас с ума!»
На седьмое утро должник чуть свет явился к кредитору и, протянув ему деньги, сказал умоляюще:
– Ради Бога и всех святых, забери свой долг и попроси этого сумасшедшего Молла-Несарта, чтобы больше не стучался в нашу дверь…
– Я же говорил тебе, что и недели не пройдет, как ты получишь свой долг, – засмеялся довольный своей выдумкой Молла-Несарт и рассказал соседу о своем методе выбивания долгов у злостных неплательщиков.

Ну что поделать, если не было у Махмуда такого находчивого соседа Молла-Несарта – весельчака, выдумщика, балагура?! Да и на свои неудачи он смотрел несколько иначе, чем я: как на неизбежное в эпоху, когда люди, брошенные на произвол судьбы, не живут, а выживают, как могут. Он то жалеет людей, которые идут на все тяжкие, чтобы прокормить себя и семью, теряя часто при этом совесть, честь, достоинство, то ненавидит их за то, что аферами пускают его по миру. Но решительных мер не принимает, понимая, что это бесполезно при отсутствии в стране порядка, в людях ответственности, у власти решительности. Знал Махмуд и то, что с голого рубашку не снимешь.

И, странно, после неудач он никогда не унывал, не терял веру в себя, не падал духом. Махмуд не отчаивался, не опускал руки, а, быстро придя в себя, снова расторопно и уверенно брался за новое дело, надеясь, что на этот раз удача улыбнется ему, как в самом начале – однажды…
А вначале, много лет тому назад, было дело. Когда в стране и в мире разгулялись перестройка и гласность, было разрешено гражданам такое, что им лет десять назад даже в самых радужных снах не приснилось бы. В стране, постепенно возвращающейся к капитализму, к рыночной экономике, была разрешено частное предпринимательство. Популярным стал бухаринский лозунг двадцатых-тридцатых годов: «Обогащайтесь!» Правда, новое время дополнило его словами: «Выживайте, как хотите!»

Вдохновленный этим, Махмуд одним из первых в Чечне создал ферму по выращиванию кроликов и нутрий. Открыл цех по пошиву пушистых и теплых кроличьих шапок-ушанок и красивых нутриевых шубок для женщин и магазин по продаже их. Он обеспечил работой несколько мужчин и женщин – в нем проснулась давняя мечта о собственном деле.
Свои изделия Махмуд продавал недорого, и их охотно покупали все – мужчинам и женщинам не до модных изысков было в объявившей себя независимой, заблокированной со всех сторон, стремительно нищающей безработной, беззарплатной, беспенсионной Чечне девяностых годов.

Наладив дело, через год-полтора Махмуд начал получать некоторую прибыль и стал заниматься благотворительностью: как добрый человек и истинный мусульманин, в меру возможностей помогал нуждающимся, которых в те годы в Чечне было, как говорится, хоть пруд пруди. Себе же оставлял минимум, чтоб семья не голодала.
Так продолжалось три-четыре года, пока неожиданно, откуда ни возьмись, не объявились, так называемые «темные крыши». Этих бандитов, обвешанных оружием, не способных ни на что другое, как грабить, похищать, пытать и держать в страхе людей, развелось тогда в Чечне, как и всюду, много.

Объявилось немало паразитов, для которых не было ничего святого, кроме наживы. Они желали жить, ничего сами не делая, за чужой счет, без усилий вытаскивая рыбу из пруда, которую, как известно, из него не вытянешь без труда. Они, как осы на мед или как мошкара на яркий свет, слетались на огонек предпринимателя и угрозами расправы над ним и его семьей заставляли выплачивать дань в сумме, определенной ими самими.
Пришли они и к Махмуду. Он не сразу дал согласие вымогателям, но и не разгневал их отказом – попросил дать ему два дня на размышления. Он не боялся их, а тревожился за семью. И дарить разбойникам свои кровные, трудом заработанные деньги не собирался. Он ясно понимал, что его отказ дорого обойдется ему, но все-таки гордость не позволяла кормить этих бездельников.

Махмуд утром поехал в родное село, где жили его братья, родители, многочисленные родственники. Рассказал им о визите тунеядцев и о своем решении не подчиняться. Они одобрили Махмуда. «Никто никогда из нас не был трусом и не подчинялся воле других, кроме воли Всевышнего Аллаха. Не будет этого и теперь», – сказал отец. На следующий день трое из его братьев приехали в город, двое уехали обратно, забрав семью Махмуда, а один остался с ним – на всякий случай.
В назначенное врем четыре вооруженных до зубов бандита пришли, как и было условлено, к Махмуду, и когда он отказался платить, главарь спросил:
– Это твое окончательное решение? Ты хорошо подумал о последствиях? И не боишься их?

– Окончательное. Подумал хорошо. И угроз ваших не боюсь. И никого не боюсь, кроме Всемогущего, – ответил твердо Махмуд.
– Ну что ж, ладно. Не пожалей только потом.
– Не пожалею.
Зная, что угрозы бандитов не пустые слова, Махмуд, назло им, прирезал часть кроликов и нутрий, другую раздал соседям, закрыл цех и магазин и уехал на время в село. А несостоявшиеся крышеватели в отместку ему сожгли и цех, и магазин его в одну ночь.
Полгода спустя, чуть поднакопив денег, Махмуд решил снова открыть свое дело – заняться издательской деятельностью. Оборудовал в своем городском доме типографию, собрал друзей, бывших работников книжного издательства, оставшихся после революционных событий в Чечне без работы, и начал выпускать газету и тоненький журнал на религиозные темы. Они делались профессионалами, мастерами своего дела. Материалы в них печатались интересные, содержательные, познавательные и очень важные для верующих и для широкого круга читателей.

Продавались его газета и журнал дешево по сравнению с другими светскими изданиями, отдавались почти за бесценок – Махмуд не собирался на них наживаться. Но даже при этом не были востребованы – почти не расходились и не покрывали даже издательские расходы, не говоря уже о прибыли. Не до чтения газет и журналов было тогда жителям в катящейся в пропасть Чечне. Мужчины с утра до вечера метались в поисках средств существования, а женщины – надрывались на рынке. Да и кому будет охота читать при урчащем от голода желудке и тающем от дистрофии ребенке?..
И снова пришлось Махмуду закрыть свое дело. Но на этот раз не из-за наездов рвачей, у которых хватило-таки ума понять, что тут не наживешься, а по причине убыточности таких изданий и безразличия к ним читателей.

Махмуд и тут не растерялся и не разочаровался в жизни и людях, а буквально месяц спустя после этой очередной неудачи, взялся за новое дело – он был из тех, кто не привык сидеть сложа руки, тупея от лени в ожидании манны небесной. С помощью друзей Махмуд открыл в городе филиал одного из московских банков и стал выдавать денег в краткосрочный кредит под мизерный процент – обогащаться прибыльным ростовщичеством ему запрещала его вера. Вскоре все деньги филиала были розданы кредиторам.

Но по прошествии положенного времени ни один должник не выплатил банку не только проценты, а даже сам кредит. Ни один! Что только ни делал Махмуд, стараясь возвратить долги – звонил, ходил по адресам, взывая к совести людей, обращался по чеченским обычаям к старшим родственникам должников. Но все было напрасно – чтобы Махмуд не тревожил их своими просьбами о возврате долгов и не напоминал им о небесных карах, в которые они не очень-то верили и которых не слишком-то и боялись, кредиторы меняли адреса и исчезали, как призраки, в никуда. Тут даже никакой хитроумный Молла-Несарт не смог бы помочь Махмуду. Поэтому пришлось ему закрыть свой филиал.

И после этого фиаско Махмуд не образумился, а, едва оклемавшись, решил взяться за новое дело, чтобы хотя бы рассчитаться с долгами. Для этого он уже сам взял кредит в банке под залог своего большого, но еще недостроенного дома. Деньги сыграли с ним злую шутку и на этот раз, но уже по его вине.
В один из осенних пасмурных и ветреных дней Махмуд забрал в банке большую сумму денег, намереваясь оплатить поставленные его торговой оптовой базе товары – автозапчасти. Несмотря на блокаду, автомобилей в Ичкерии было немало – купленных, ворованных, угнанных из разных мест. На разбитых дорогах они, естественно, часто ломались и запчасти были нарасхват.

Выйдя из банка с несколькими толстыми пачками сильно обесцененных денег, Махмуд положил их на сиденье своих старых «Жигулей» и поехал на базу. Проехав почти половину пути до офиса, находящегося в самом центре города, ему почему-то вдумалось переложить деньги в багажник, чтобы не очень бросались в глаза различным патрульным, проверяющим в те напряженные предвоенные дни все машины, особенно тщательно осматривая салоны их. И остановился он почему-то на малолюдной улице, где и машины-то проезжали очень редко.

Положив деньги на крышку багажника, Махмуд двинулся к передней дверце, чтоб взять в салоне ключ от него. Не успел он сделать этих двух коротких шагов, как рядом, скрипнув тормозами, затормозил знакомый. Обрадованные встречей, они поговорили минуты две и, договорившись, что Махмуд обязательно заедет к нему вечером, приятель уехал.

Махнув ему рукой, Махмуд быстро сел в машину и тоже поехал, забыв о деньгах. Подъехав к базе, он решил забрать деньги, открыл багажник и, не увидев пачки, сначала удивился, а затем – растерялся. И только тут Махмуд с ужасом вспомнил, что, разговорившись с приятелем, забыл положить деньги в багажник и тронулся в путь, оставив их на крышке его. И, естественно, их сдуло ветром и разметало по улице.

Махмуд быстро помчался на место своей остановки, но, конечно же денег и след простыл. Он ждал, что человек, нашедший их, откликнется на его объявление по телевидению и в газетах с просьбой вернуть деньги за вознаграждение. Но не нашлось в те окаянные дни честных и благородных людей, как в старые добрые времена, когда земляки сами объявляли по телевидению, радио, в газетах и даже на базарах о находке крупных сумм денег, драгоценностей, документов и всегда безвозмездно возвращали их объявившемуся хозяину – просто за «спасибо». Новые были времена и иными понятия о благородстве, чести и достоинстве.

Пришлось Махмуду закрыть и это предприятие. На этот раз по своей глупости.
А вскоре грянула первая чеченская война. Махмуд уехал в соседнюю республику, где надеялся поправить свои дела с помощью многочисленных знакомых успешных бизнесменов и предпринимателей. Помочь же они могли – дела их процветали в краю, жители которого, однажды обжегшись о пламя войны, теперь, угомонясь, мирно трудились…
Сказано же: обжегшись о кипяток, дуешь на холодную воду…

2014 г. 1-3 ноябрь
Перевод с чеченского

Вайнах №3-4, 2015.

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх