31.01.2016

Адиз Кусаев. Из рассказов Адаша

Священник

Удивительные встречи, в правдивость которых трудно поверить и которые порой круто меняют судьбу, случаются на жизненном пути с людьми. В самом непредвиденном месте, в самое неожиданное время, с самым необычным человеком, чаще всего незнакомым. Об одной такой встрече, перевернувшей всю его жизнь, мне поведал недавно седой, но крепкий еще старик-чеченец Мухади из Шугой-Юрта, когда я собирал материалы для очерка о нем – знатном труженике села. Вот его рассказ.
Наше село, расположенное на берегах маленькой речки, было небольшое, но очень красивое. Аккуратно побеленные невысокие дома, ухоженные дворики, огороженные плетеными изгородями, огороды с высокими стеблями кукурузы. Сапетки с золотистыми початками прошлогоднего урожая, уже полупустые. Длинные, толстые плети тыкв с ярко-желтыми цветами и огромными зелеными листьями. Сады, бурно цветущие весной и обильно плодоносящие осенью. Стадо, по утрам уходящее к недалекому лесу и возвращающееся вечером – каждое животное безошибочно именно в свое подворье, как бы далеко оно ни располагалось. Я не помню ни одного случая, чтобы какая-нибудь из буренок или овечек ошиблась и завернула в чужой двор. Да и другие вряд ли помнят – не было такого в нашем селе.

Улицы наши были обсажены деревьями и кустарниками и зеленели от самой ранней весны до поздней осени, когда листья желтели и опадали полностью только с первым снегом. Они покрывались грязью весной и осенью, пылью – летом, снегом – зимой. По ним мы, дети, скакали летом на прутиках-лошадках, поднимая пыль столбом босыми ногами, зимой катались на диковинных чеченских салазках и деревянных санках, полозья которых были обиты жестью. На этих же улочках играли в лапту, в альчики и прятки. А ночами, собираясь вместе, испытывали друг друга на храбрость: один уходил в полной темноте на недалекое кладбище, оставлял там у какой-нибудь условленной могилы шапку, а другой должен был пойти туда и принести. Это испытание должны были пройти все. Отказываться не позволяла гордость – каждый знал, что его назовут трусом, и оскорбительная кличка эта будет преследовать его всю жизнь, какие бы подвиги он ни совершил позже. Одним словом, время проводили, как все чеченские сельские дети в те далекие годы – как умели, насколько хватало нашей фантазии.

Мне было шесть лет, когда началась война с Гитлером, как тогда говорили. Я узнал об этом, когда отец засобирался на фронт. От него услышал я впервые и слово «доброволец», хотя и не понял его смысла. Узнал я также, что это опасно, по плачу матери и словам отца, которые он сказал без патетики героев из народных преданий и героических илли, а просто:
– На войну добровольцами идут сегодня все мои товарищи, и мне стыдно одному оставаться дома. Что они могут подумать обо мне?

– А как же мы? – сквозь слезы спросила мать. – Что будет со мной и с твоим единственным сыном в случае чего?
– Вас я отдаю в руки Аллаха с уверенностью, что Он не оставит в беде и позаботится о вас.
И он ушел на войну по зову сердца вместе с десятью товарищами своих детских игр. С фронта он писал нам письма каждый месяц – родители мои были грамотными людьми. Они познакомились на занятиях в пункте по ликвидации безграмотности и умели читать и писать по-чеченски и по-русски. Научили их этому чеченские и русские учителя, приехавшие к нам в село из города на Сунже (Грозного) по программе «Долой неграмотность!» По его письмам мы судили, что Аллах бережет отца на войне. Очередное письмо мы получили в феврале сорок четвертого – за несколько дней до жестокого выселения чеченцев из родных мест – с земли отцов.
Случилось так, что моя мама, не ожидая ничего плохого, в один из февральских дней поехала в районный центр на базар продавать фасоль и тыквы, выращенные ею в нашем огороде. И я увязался за ней – хотел увидеть новые места, узнать, что такое базар. Любопытным был я, как и все дети.

Пока мы продавали свой незатейливый товар, наступил вечер. О возвращении домой не могло быть речи – в дороге нас застала бы ночь, особенно темная и ранняя в горах. Мы заночевали у маминой знакомой, ее подруги по ликпункту, нашей односельчанки, вышедшей замуж за жителя райцентра. Я, уставший за день, поужинав, быстро заснул.
Разбудили нас солдаты, ворвавшиеся утром, еще затемно, в дом. Они грубо вытолкали нас на улицу. Было холодно, сыро – падал снег, смешанный с дождем. Под ногами – грязь и лужи. Плакали дети. Стонали больные, которых, даже неходячих, тоже бесцеремонно и грубо выбрасывали на улицу. Суетились, собирая узелки, женщины. Беспомощно молчали мужчины. Солдаты говорили ничего не понимающим людям:
– Вы выселяетесь как враги народа и пособники бандитов! На сборы дается полчаса! Поторапливайтесь – время идет быстро! Транспорт ждать не будет!
– Нам надо домой. Мы живем там. Нам надо…– говорила мама солдатам, показывая рукой в сторону нашего села и пытаясь объяснить, что мы случайно оказались здесь. Но солдаты не обращали на нее никакого внимания. Только один из них сердобольно сказал:

– Теперь вы будете жить в другом селе, если довезут. Теперь у вас будет другой дом, если доедете живыми. А сейчас живее – к машинам.
Нас погрузили со всем скудным скарбом знакомой матери на высокие большие машины, которые я видел впервые, повезли к шумному месту, где стояли длинные ряды деревянных домиков на больших колесах. Там столпилось огромное количество людей. Их без разбору стали сажать в эти деревянные домики, которые знающие люди называли вагонами и эшелонами. В суматохе посадки мы разминулись с семьей нашей односельчанки и оказались в вагоне с совершенно незнакомыми людьми из разных сел.
Теснота была ужасная. И в этой тесноте мы ехали почти месяц, часто останавливаясь в пути, до далеких неведомых мест. Кормили в дороге плохо, редко и несытно. Все время хотелось есть. Видя наше положение, оторванных от родных и близких, незнакомые сердобольные люди выделяли и нам кусочки из своей скромной, нехитрой, бедной пищи. В центре вагона стояла железная печка. Вокруг нее на полу сидели старики и больные. Молодые люди и дети размещались на деревянных нарах в два яруса. Ночью одни, лежа вповалку, другие, сидя притулившись к соседу или к стене, забывались тяжелым, чутким и коротким сном. Они просыпались каждый раз, когда, трогаясь, грубо дергался поезд, и каждый раз, когда он резко тормозил, скрежеща колесами. Все падали то назад, то вперед, больно давя соседей, а с нар – на сидящих внизу, чудом не нанося увечья друг другу.
После многочисленных мытарств нас наконец-то довезли до какого-то хуторка в десять-пятнадцать дворов в продуваемой ветрами голой степи – ни деревца, ни кустика, ни травы. Нас с матерью поселили с двумя другими семьями в небольшом глинобитном доме с плоской глиняной крышей – в трех маленьких комнатках. Больше в доме и не было. И в других домах – тоже. На второй день мы узнали, что это киргизский аул со странным именем Сыгызынчи Март. Недалеко виднелись незнакомые горы.

Там жить нам стало совсем худо – ни работы, ни помощи. Запасы, взятые из дома, как ни экономили их, закончились, и люди, чтоб не умереть с голода, меняли свои немногие драгоценности и ковры на еду: ковры – на четверть пуда зерна, золотые серьги – на три-четыре килограмма муки, кольца – на буханку-другую черного хлеба. Но надолго ли могло их хватить? От недоедания моя мама вскоре слегла, но помочь ей было некому – на хуторе не было ни медпункта, ни врача. Старики-киргизы сказали, что у нее болезнь живота. Она мучилась недолго и умерла тихо, как и жила. Ее похоронили быстро, чтоб не успели заразиться другие жители.
И остался я один, и не было никому до меня никакого дела. И было мне одиннадцать лет от роду. И пошел я, не удерживаемый никем, куда глаза глядят, став беспризорником и бродягой. И испил я чашу сиротства до дна за время скитаний. А отец мой в это время воевал за свободу страны, которая так жестоко обошлась с его маленькой семьей.

Ходил я от хутора к хутору, от села к селу. Где-то попрошайничал, стараясь не попадаться на глаза людям в синей одежде и с фуражками с красным кругом над козырьком – милиционерам. Где-то воровал по мелочи, чтобы не умереть с голоду. Ночевал где придется – стояло теплое лето. Недаром же говорится: летом каждый кустик ночевать пустит. Был я чумазым, неухоженным, оборванным, босым, неприкаянным. Одно слово – бродяга.
Как ни берегся, я все же однажды попался на глаза милиционеру – он незаметно подошел ко мне ранним утром, когда я спал на скамейке в каком-то садике в центре большого села. Сначала он привел меня к дому, на котором было написано «милиция» – до выселения я окончил два класса и умел складывать из букв слова, а сносно говорить по-русски я научился в своих скитаниях. Там милиционер что-то долго писал в обычной ученической тетради, спрашивая меня – кто, откуда, куда. После этого он отвел меня, крепко держа за руку, чтоб не сбежал, в самый большой дом села. Там было очень много детей моего возраста, младше и старше меня.
– Это – детский дом, – объяснил мне милиционер, – теперь ты будешь жить в нем среди этих детей.

Потом, все так же держа за руку, он завел меня в комнату, на двери которой я прочитал одно слово: «Директор». В ней за столом сидела седая женщина, очень строгая на вид.
– Вот. Привел к вам беспризорника. Нашел его в нашем сельском саду, где он ночевал на скамейке, – сказал милиционер, обращаясь к женщине. – Говорит, что чеченец, что мать умерла, что отец был на фронте, что не знает, где родственники – их выселяли из разных мест.

– Ах, беда-то какая. Как много развелось этих горемык-сирот после войны, которая длилась так долго и жестоко, и переселения народов, – сказала женщина со вздохом. – Ах, война, война… Подождите минутку, я – мигом, – добавила она и вышла. Вернулась, ведя с собой пожилую женщину с добрым лицом, представила нам ее и сказала ей: – Вот, Галина Ивановна, еще один сиротинушка. Возьмите его в свою вторую группу, приведите в божеский вид и замените ему мать.
Галина Ивановна отвела меня в большую комнату, в которой стояли детские деревянные топчаны на невысоких ножках крест-накрест. В эту ночь, хотя и кровать была жесткой, и матрац с подушкой, набитые соломой, были грубыми, и байковое одеяльце было тонким, я впервые заснул в нормальной постели – сразу после войны не до шика было: трудная была жизнь, нищенская, полуголодная. Плохо было всем, но особенно нам, детям…
В детском доме прожил я полгода. Там познакомился я с ровесниками своими – с немецким мальчиком Дитрихом, русским Женькой, калмыком Эрднеем, курдом Мамедом. Стал учиться в школе.

Я бы пожил в детском доме еще, если бы не издевательства ребят из старших групп над маленькими бедолагами. Они не давали нам нормально спать по ночам, придумывая разные пытки. Только заснешь, бывало, они отбрасывали с наших ног одеяльца, вставляли между пальцев кусочек бумаги и поджигали. От боли, еще не проснувшись, ты начинал бешено дергать ногами, а просыпаясь, садился в постели, обхватив болящую ногу обеими руками. На обожженных пальцах вскакивали волдыри и трудно было ходить. Это называлось: «прокатить на велосипеде». Или во время сна озорники пинками подламывали стойки наших кроватей со стороны изголовья. Она падала с громким стуком, и очередная жертва, соскальзывая вниз, больно ударялась головой о деревянный пол. Мальчик вскакивал, спросонья ничего не понимая, и его тут же валили с ног ударом по голове жесткой соломенной подушкой. Кому – слезы, кому – развлечение и смех. Выдумкам их не было конца, сказано ведь – голь на выдумки хитра. Жаловаться было себе же хуже: награждали уничижительной кличкой – ябеда или доносчик. Или же делали ночью «темку»: незаметно подкравшись сзади, набрасывали на голову одеяло или ватную фуфайку, чтоб ты не мог видеть, валили с ног и избивали группой, не разбираясь, куда бьют.

Но это было детской шалостью по сравнению с издевательством над беззащитными детьми старшей воспитательницы детского дома Людмилы Васильевны. Никогда не забуду ее имени-отчества, хотя даже произносить их мне и сегодня противно. Она была очень грубой и жестокой женщиной, настоящей садисткой. За каждую, даже небольшую провинность, непослушание, проявление характера, нарушение строжайшей дисциплины она избивала детей без разбору своей не по-женски твердой и сильной рукой или толстым прутиком, который всегда носила с собой. Унижала и оскорбляла всех. Особенно почему-то она возненавидела нас, сирот спецпереселенцев, как называли людей, изгнанных из родных мест. Знала, что мы бесправны, что защитить нас некому. Доставалось от нее и нашим воспитательницам за человечное отношение к нам.
– Что вы нянчитесь с этим бандитским отродием, с отпрысками предателей? Их отцы дома ударами в спину убивали наших красноармейцев, не на живот, а на смерть сражавшихся с ненавистными фашистами. Они убили предательски и моего брата! – кричала она часто на воспитательниц, в основном пожилых женщин. Их вопросы:

– А дети тут причем? Дети-то в чем виноваты? – Людмилу Васильевну только еще сильнее выводили из себя. Ее голос срывался на крик:
– Их надо не ласкать, а драть как сидоровых коз! Другого языка они не понимают! Если вы не знаете, как это делается, я научу вас! Если не хотите делать это, я заставлю! Или уволю всех к чертовой матери!
И это все говорилось так, чтобы слышали все маленькие детдомовцы, выстроенные по пионерским и октябрятским отрядам и дружинам на нашей большой площади, где по утрам мы все делали физзарядку, а днем затевали разные игры – ручеек, лапту, пятнашки, бег на перегонки. И не было на эту женщину никакой управы. Даже директор побаивалась ее – Людмила Васильевна была женой коменданта района.
Однажды нашему терпению пришел конец, и мы, пятеро друзей, решили бежать из детского дома. Бежать в никуда – ни у кого из нас не было ни кола, ни двора, ни родителей, а родственники находились неизвестно где. С нами бежал и наш русский друг Женька. Он был умным, самостоятельным, шаловливым и гордым мальчиком – мы не по годам быстро взрослели во время послевоенного лихолетья. И даже русскому Женьке доставалось частенько на орехи от Людмилы Васильевны за его безобидные проделки и шалости.

Мы бежали ночью, когда все вокруг уснуло крепким сном, когда утихомирились, насладившись страданиями маленьких, даже старшие изверги. Шли мы быстро, чтобы утром, когда хватятся нас, быть как можно дальше от села и на время спрятаться в горах. Там на отгонных пастбищах, называемых джайляу, круглый год жили киргизы-пастухи с семьями. Они были бесхитростными, добродушными, спокойными, гостеприимными. Они радостно принимали нас всегда, когда мы совершали летом походы в горы и угощали щедро домашними лепешками, овечьим сыром, поили молоком и вкусным айраном, давали нам в дорогу круглые комочки курта – сушеного овечьего сыра. Их можно было долго сосать и облизывать в пути, утоляя голод – они были очень вкусными и питательными.
Мы провели в юртах этих добрых людей два-три дня и двинулись дальше. Шли мы в основном ночами, днем прячась в зарослях на склонах гор.
Вскоре мы вышли на огни первого хутора. Там, попрошайничая, мы собрали кусочки лепешек, сыра, сахара. А фрукты, с опасностью быть жестоко наказанными, воровали в колхозных садах. Так, идя от села к селу, мы в конце концов добрались до большого города, где проходили поезда – мы слышали их гудки и свистки.
В этом городе Женька сказал нам:

– Мои родители были учителями, направленными в село, откуда мы бежали, после окончания педагогического училища в Астрахани. Они были тут в округе единственными русскими. Я родился уже здесь. Мне было три года, когда ночью выстрелом в окно убили моего отца, сидевшего за столом, проверяя тетради киргизских детей. «Его убил сын бывшего басмача в отместку за отца, расстрелянного красноармейцами-русскими. Ему все равно было, кого убивать, лишь бы он был русский», – говорила мне мама, которая тоже умерла через год после отца в больнице – в ней не нашлось нужных лекарств. «В Астрахани у тебя есть дяди и тети – братья и сестры мои и твоего отца, – говорила мне мама. – Там же, в городке Ахтуба, живут твои дедушки и бабушки – родители мои и твоего отца. Они знают о тебе – мы им писали. Подрастешь – найди их. Обязательно». Теперь я знаю, где эти города, и хочу добраться до них. Может, вместе поедем? Там вам будет лучше, чем тут…
– Нет, – сказали мы в один голос, – у нас же там нет родственников, как у тебя, Женька. Кому мы там будем нужны? Наш дом теперь там, где застанет ночь и где остановится поезд.
– Ладно. Тогда прощайте. Помните меня. И я вас буду помнить, – сказал Женька и в ту же ночь уехал, напросившись жалостливым голосом в помощники к старому машинисту грузового поезда. Уехал в ту сторону, где, по его предположению, должны были находиться Астрахань и Ахтуба. Мы же, спрятавшись заранее среди тюков и ящиков в грузовом вагоне, поехали в другую сторону. И сами не знали куда – просто мы не жили долго в одном месте, чтобы не примелькаться, часто попадая на глаза милиции…

На этот раз ехали долго. Хорошо, что было лето, и мы не замерзали даже в открытых вагонах, садясь или ложась впритык к первой по движению стенке их или закрывая щели чем попало. После остановки поезда мы, озираясь по сторонам, осторожно вылезали из укрытия и по одному шли в город попрошайничать, договорившись, где встретимся вечером. Но однажды вечером в условленное место пришел из моей компании только Эрдней – мальчик осторожный, сметливый и находчивый. Дитриха и Мамеда мы так и не дождались. «Наверно, они задержаны милиционерами», – решили мы. Уж очень заметны были они в этом сибирском городе: Дитрих с белесыми, как у всех немцев, волосами, светло-голубыми глазами и грубоватыми чертами лица, и Мамед – с темной шевелюрой, густыми черными бровями, большими карими глазами и смуглым лицом. Задержание их означало, что они будут возвращены в тот же детский дом и очень сурово наказаны за побег. Так всегда делали. Я сам видел такое не раз.
В ту же ночь мы с Эрднеем двинулись дальше, спрятавшись в пустом вагоне, и доехали до другого сибирского города. Там тоже пошли просить милостыню. Вечером, возвращаясь к месту встречи, у одного из магазинов я вдруг услышал крики: «Держите ворюгу!» – и увидел Эрднея, окруженного пьяными, обросшими, озлобленными людьми, жаждущими крови. «Он украл круг колбасы, ворюга! Да и ненашенский он, пришлый! Бей его!» – кричала толпа, они стали яростно избивать мальчишку, сбив его с ног. Никто и слышать не хотел его недетский крик: «Не воровал я! Я только посмотреть хотел, что это такое, так вкусно пахнущее!» Голос его звучал все тише и вскоре затих совсем. И тогда только разошлись люди, довольные тем, что сделали – слишком жестокими, злыми и бездушными все они были в те послевоенные годы…

Я остался снова один-одинешенек. Продолжая свое путешествие, я в конце концов попал в город Находка. Что он так называется, я прочел на одноэтажном здании вокзала. Поезда дальше не шли. Почему, я узнал позже, когда обошел почти весь город, прося милостыню – дальше ни ехать, ни идти было некуда: здесь кончалась земля и до самого горизонта разливалась вода. И, главное, тут никто не обращал на меня никакого внимания – не до меня людям было.
Я был очень голоден, до полудня собрал кое-какую мелочь, зашел в маленькую столовую и, сев за стол, отдал женщине, разносящей еду, все свои с трудом собранные деньги. Она, жалостливо посмотрев на меня, чумазого, растрепанного, одетого в обноски, принесла три ломтика черного хлеба и стакан сладкого чая.

Едва я откусил кусочек от черного хлеба и сделал маленький глоток чая, как в столовую зашел высокого роста мужчина с редкими для этих мест черными волосами, ниспадающими на плечи, с темнокоричневой с проседью бородой, с густыми бровями в длинной, до самого пола, черной одежде, такую носили попы или монахи в кино, которое нам показывали раз или два в неделю в детском доме. Оглядев весь зал, он выбрал почему-то стол, за которым сидел я, хотя других, пустых, было в столовой несколько. Он сел напротив меня, подозвал женщину, разносящую еду, тихо поговорил с ней, и она принесла попу, как я сразу прозвал его, такую еду, которую я не видел никогда в жизни. От одного вида ее и запахов у меня закружилась голова и потекли предательские слюни.
Увидев мои жалкие ломтики и стакан чая, поп подвинул ко мне тарелку с кусочками мяса и картофельной кашей и сказал просто:
– Кушай, отрок. Ишь, оголодал-то как – кожа да кости. И тонкий, аки тростинка. Ветерок дунет – унесет, как пушинку. В чем душа только держится, прости, Господи…
Кушая, он все время исподлобья поглядывал на меня. И в конце обеда, попивая чай, он вдруг сказал на чеченском языке:
– По характерным чертам лица вижу, что ты с Кавказа. И, по-моему, чеченец. Я не ошибаюсь?

От неожиданности и удивления я растерялся и потерял дар речи – здесь, на краю земли, за десятки тысяч километров от Кавказа, у черта на куличиках и вдруг – чеченская речь. «Не сон ли мне снится? – подумал я. – Не призрак ли сидит передо мной? Откуда этот русский поп знает чеченский язык? – роились мысли в моей голове. – Может, я ослышался?»
Но, когда он по-чеченски повторил свой вопрос, я, придя в себя, ответил:
– Нет, не ошибаетесь. Да, я – с Кавказа. Чеченец.
– Сюда-то как попал? – по-чеченски он говорил хорошо, хотя некоторые слова и буквы произносил, как русский, с акцентом.
Я торопливо рассказал ему историю своей короткой сиротской жизни, о своих мытарствах и скитаниях, спеша высказаться и излить ему свою горемычную душу.
Он внимательно выслушал меня и сказал:

– О выселении чеченцев и других народов я слышал, но никогда не представлял себе, что проводилось оно такими варварскими, жестокими и бесчеловечными методами, – он долго молчал, потупив взгляд, что-то шептал и крестился. Я разобрал только слова: «Спаси, Господи, невинные души…»
Понемногу я пришел в себя, поверил в правдивость происходящего и спросил.
– Ваши, ты настоящий чеченец? Или выучил чеченский язык?
– Конечно, настоящий чеченец. Дурень, кто бы меня тут научил чеченскому языку, когда на тысячи километров вокруг и духом чеченским не пахнет.
– А как же ты – чеченец, и вдруг – русский поп?

– Ну, это – длинная история. Ее я расскажу тебе дома, вечером. А сейчас мы поедем ко мне. Я живу в городке Большой Камень под Владивостоком, в часе езды отсюда. А здесь у меня приход, где я провожу службу. Отдохнешь в моей семье денек-другой, отойдешь немного, а там решим, что делать дальше. Вставай и ступай за мной, агнец Божий, – перешел он снова на русский язык. – Как зовут-то тебя?
– Мухади.
– А мое чеченское имя – Минкаил. После крещения мне дали имя Михаил. Так меня и зовут мои прихожане и местные жители – отец Михаил. Но ты меня так величать все равно не будешь. Так что зови меня Минкаилом.
Жена Минкаила, добродушная и приветливая русская женщина, и дети, сын чуть старше меня, и дочь, еще старше, встретили меня хорошо. Они перво-наперво выкупали меня, одели в чуть ношенное, обули, подстригли – и стал я похож на нормального человека. Вечером всей семьей поехали в Находку на службу Минкаила.
По возвращении домой, перед сном, Минкаил рассказал мне удивительную историю своей жизни:

– Мои отец и мать, только-только поженившиеся, были высланы сюда вместе с десятью другими семьями из чеченского горного села в самом начале века «за укрывательство разбойника-абрека Зелимхана Гушмазукаева». Так было написано в решении начальника Терской области, выписку из которого я нашел, повзрослев, в архиве местного отделения царской охранки, надзиравшей за ссыльными. Все семьи были расселены в отдаленных друг от друга деревнях, по одной в каждой, чтобы они не могли общаться между собой. Мои родители попали сюда, в поселок Большой Камень – в самое дальнее место Сибири. Здесь и родился я на второй год выселения родителей.
Из-за сырого климата, плохого питания и тоски по родине мать и отец мой – оба сразу – заболели чахоткой. Они были очень одиноки – местные люди чурались их. И только отец Никифор – священник церкви в соседнем поселке Находка – помогал им, чем мог, выделяя крохи из взносов немногочисленных прихожан-верующих. Он был очень преданным делу, добрым и милосердным человеком и поступал всегда так, как велела ему совесть и его религия, которая учит: «Помоги страждущему, и Господь воздаст тебе сторицей добром за добро».
Мне было три года, когда умер отец, и четыре – когда преставилась мама… Бездетный отец Никифор взял меня в свою семью, усыновил, дал мне свою фамилию, такую же, как и у чеченцев – Исаев – и отчество. Он научил меня азбуке, чтению Библии. Я закончил вместе со светской школой церковно-приходскую во Владивостоке, куда определил меня отец Никифор, готовя замену себе. Я практиковался в ведении службы и усвоил все тонкости богослужения – этого таинства общения с Богом. Память у меня была хорошая – цепкая, хваткая.

Чтобы совсем не забыть родной язык, которому учили меня родители в детстве, всегда разговаривая дома по-чеченски – русского языка они и не знали, – я все время повторял свой небогатый набор наших слов. Помог мне расширить его отец Никифор. Однажды, заболев, он поехал в санаторий в Пятигорск. На обратном пути, проезжая по Кавказу, он попал в Грозный, где его поезд стоял на станции более двух часов, ожидая встречный. Он вышел на привокзальную площадь, решив хотя бы мельком увидеть город. Прогуливаясь, зашел в небольшой книжный магазин и купил для меня только что изданные латинской графикой русско-чеченский и чеченско-русский словари и разговорники. Пусть они были краткими, но для меня стали бесценным богатством. И мне легко было их читать, потому что латынь я знал хорошо – ее мы изучали в церковно-приходской школе. По-чеченски я разговаривал сам с собой. Ты – первый чеченец, увиденный мной за сорок восемь лет жизни здесь, на краю земли…
Мне было уже около тридцати лет, и я был женат на прихожанке – доброй, заботливой, хозяйственной русской сибирячке, когда умер отец Никифор. По его завещанию и по решению митрополита Владивостокского и архиерея Владивостокской епархии, я был назначен иереем Находкинской церкви, по-твоему – попом. И вот уже двадцать лет веду службу там. Сейчас я уже протоиерей, а значит, священник высшего чина. Ну, этого всего тебе не понять – мал еще.

Как будто услышав мой немой вопрос, Минкаил добавил:
– Нет, не тянуло меня на Кавказ, в Чечню – моя родина тут. Нет, не искал я родных – я не знаю о них ничего и не ведаю, кого и где искать. Может быть, родители и говорили мне о них, но что запомнишь в три-четыре года? А сейчас – уже поздно. Да и невозможно найти кого-нибудь среди людей, сосланных с родных мест и разбросанных на больших территориях. А если, паче чаяния, я и нашел бы кого из родных, то кому я был бы нужен – русский поп? Да и семью я не оставил бы и край, который стал мне родным. Да и чеченец я только по рождению, а по воспитанию я, считай, русский.
Тебе же я желаю другой судьбы – возвращайся к чеченцам, ищи родных. Может быть, и отец вернулся с войны живым – Господь наш милостив к страдающим безвинно. Может, и он ищет тебя денно и нощно. Ты должен вырасти чеченцем. Тебе еще не поздно. Запомни – находит тот, кто ищет. А я помогу тебе в этом.

Я пожил в семье Минкаила несколько дней, а потом он подготовил меня в путь-дорогу. Приготовил еду на дорогу, одел меня тепло, зашил в подкладочку моего нового ватника большую пачку денег и вручил мне вот эту записку, которую я бережно храню до сих пор: «Всех добрых людей прошу от имени Господа Нашего помогать этому бедному сиротинушке в поисках родственников, которых он потерял при выселении чеченцев. Оба родителя его умерли уже на чужбине. Всемогущий Бог Наш воздаст вам за участие в беде этого страдальца. Настоятель Находкинского прихода Владивостокского храма отец Михаил».
Потом отвез меня в большой город. На шумном вокзале перед посадкой на поезд, на вагонах которого было большими буквами написано «Владивосток-Москва», Минкаил долго говорил с проводником, кивая на меня головой, посадил меня в вагон и сказал:

– Я договорился с проводником, что он будет оберегать тебя в дороге и помогать тебе покупать еду. Он обещал мне, что в целости довезет тебя до Алма-Аты, столицы Казахстана, через которую проходит этот поезд. Там проводник сменяется. В городе он отдаст тебя своему знакомому чеченцу, работающему там на станции, с просьбой помочь тебе. Слушайся его во всем – дорога долгая и всякое может случиться. Счастливого тебе пути, отрок, – сказал он по-русски и добавил по-чеченски: – Некъ дика хилда хьан, жима къонах – нохчо! Везчу Дала г1о дойла хьуна гергарниш каро! Виц ма велахь со!.. (Счастливого пути, юный чеченец! Да поможет тебе Бог в поисках родных! Не забывай меня!)

2014 г., 16-22 октября
Перевод с чеченского автора

Вайнах №11-12, 2016

Оставить комментарий

Ваш E-mail будет скрыт. Отмеченные поля обязательны к заполнению *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Вверх